Мужчины и женщины, стоявшіе на берегу въ своихъ великолѣпныхъ одѣяніяхъ, въ поярковыхъ шляпахъ или тюрбанахъ. въ сопровожденіи чернокожихъ рабовъ, богато убранные кони, барабанная дробь призыва муэдзина съ минарета, заходящее солнце, освѣщавшее своими лучами всю эту картину, все это, казалось, было зрѣлищемъ изъ "Тысячи и одной ночи". Янина показалась гораздо болѣе красивымъ городомъ, нежели Аѳины. Туристы близъ этого города зачастую теряютъ своихъ проводниковъ въ томъ безпросвѣтномъ мракѣ, который воспѣлъ Байронъ, и тутъ, среди горъ, имѣя впереди голодную смерть, онъ произволъ на своихъ спутниковъ довольно сильное впечатлѣніе своимъ непоколебимымъ мужествомъ, которое во всѣхъ опасностяхъ составляло его главную характеристическую черту.
Въ самый день своего прибытія, Байронъ былъ представленъ Али-пашѣ, турецкому Бонапарту, которому онъ всегда дивился, не смотря на его свирѣпый и дикій характеръ. Али принялъ его стоя, былъ крайне любезенъ, просилъ передать свой поклонъ его матери и сказалъ, что особенно польстило Байрону, что по его маленькимъ ушамъ, бѣлымъ рукамъ и кудрявымъ волосамъ онъ узнаетъ его аристократическое происхожденіе. Посѣщеніе Али-паши послужило поводомъ для изображенія нѣсколькихъ прелестныхъ сценъ въ четвертой пѣснѣ "Донъ Жуана"; Ламбро и многіе другіе байроновскіе образы срисованы съ него, котораго, между прочимъ, впослѣдствіи, изобразилъ и Викторъ Гюго въ своихъ " Orientales ". Али обходился съ Байрономъ, какъ съ избалованнымъ ребенкомъ, и посылалъ ему на дню разъ двадцать то миндалю, то фруктовъ, то шербету, то еще какихъ-нибудь лакомствъ.
Снабженный пашою вооруженными проводниками на случай нападенія разбойниковъ, которые тамъ бродили цѣлыми шайками, Байронъ путешествовалъ теперь безопасно по всей Албаніи, и его дикіе спутники до того привязались къ нему, что, когда онъ черезъ нѣсколько дней захворалъ лихорадкой, грозили доктору смертью, если онъ не вылѣчитъ; вслѣдствіе этого, докторъ бѣжалъ, а Байронъ поправился самъ собою. Во время этого путешествія, Байрону пришлось переночевать въ пещерѣ на берегу Артскаго залива, гдѣ онъ случайно сдѣлался свидѣтелемъ ночной сцены,-- танца мечей подъ пѣніе албанскихъ пѣсенъ,-- сцены, доставившей матеріалъ для извѣстнаго описанія этой пляски въ "Чайльдъ Гарольдѣ" (Пѣснь II, начиная съ 67 строфы) и прекрасной пѣсни "Tamburgi, Tamburgi!" {Въ русс. переводѣ Д. Минаева "Барабаны! вашъ грохотъ сзываетъ... (Изд. Гербеля).}. Въ Аѳинахъ досада на англичанъ, разграбившихъ изъ Партонона скульптурныя произведенія, послужила поводомъ для его стихотворенія "Проклятіе Минервы", а интрижка, которую онъ завелъ тамъ же съ дочерью англійскаго консула Макри,-- для небольшой пѣсенки "Аѳинской дѣвушкѣ", героиня которой, много лѣтъ спустя, уже сдѣлавшаяся толстой матроной, была постояннымъ предметомъ любопытства для англійскихъ туристовъ. 3-го мая Байронъ совершилъ свой извѣстный подвигъ: онъ переплылъ Дарданельскій проливъ. Этимъ подвигомъ Байронъ гордился всю свою жизнь. Онъ упоминаетъ о немъ, между прочимъ, и въ "Донъ Жуанѣ". Все, что ему пришлось видѣть и переживать во время своихъ путешествій по чужимъ краямъ, все это впослѣдствіи послужило ему поэтическимъ матеріаломъ. Разъ въ Константинополѣ онъ увидалъ, какъ собаки средь бѣла дня обгладывали трупъ, и эта имъ самимъ пережитая сцена дала поводъ къ изображенію ужасовъ въ "Осадѣ Коринѳа" и затѣмъ къ изображенію въ "Донъ-Жуанѣ" тѣхъ ужасныхъ сценъ, которыми сопровождалась осада Измаила. А когда онъ возвращался чрезъ Морею въ Аѳины, то, какъ кажется, самъ испыталъ то любовное приключеніе, которое лежитъ въ основѣ его "Гяура" (письмо маркизы Слиго упоминаетъ объ этомъ). Во всякомъ случаѣ, нѣтъ никакого сомнѣнія, что онъ однажды, идя домой съ купанья въ Пиреѣ, натолкнулся на толпу турецкихъ солдатъ, которые несли зашитую въ мѣшокъ молодую дѣвушку, намѣреваясь ее утопить въ морѣ за ея любовную связь съ христіаниномъ. Съ пистолетомъ въ рукѣ Байронъ заставилъ дикую орду вернуться назадъ и частью подкупомъ, частью угрозами добился освобожденія дѣвушки.
Но вся эта пестрая скитальческая жизнь не могла дать его душѣ необходимаго для нея удовлетворенія. Въ его послѣднихъ путевыхъ письмахъ слышится глубокая грусть. Безцѣльность этихъ путешествій и, вслѣдствіе этого, пресыщеніе жизнью, повидимому, крайне тяжелымъ гнетомъ ложились на его душу. Сверхъ того, безпокойство о долгахъ, мысли о пошатнувшемся здоровья, разстроенномъ частыми лихорадками, и о неимѣніи настоящихъ друзей, не давали ему ни на минуту покоя. Дома онъ ждетъ только привѣтствій отъ кредиторовъ. Тутъ онъ получаетъ еще извѣстіе о болѣзни матери. Онъ спѣшитъ въ Ньюстедъ, чтобы увидать ее еще разъ, но пріѣзжаетъ уже на другой день послѣ ея смерти. Горничная, увидавшая, какъ онъ однажды сидѣлъ надъ трупомъ и плакалъ горькими слезами, попробовала было уговорить его но предаваться такъ горю, но Байронъ отвѣчалъ ой сквозь слезы: "Былъ у меня одинъ только другъ, и тотъ вотъ теперь умеръ". И все таки онъ, но желая выказать своего горя породъ посторонними, но въ силахъ былъ преодолѣть своей чрезмѣрной нелюдимости, и отказался проводить свою мать до могилы, а остался стоять у воротъ замка, пока похоронная процессія не скрылась изъ глазъ. Затѣмъ, онъ позвалъ своего пажа, велѣлъ принести свою фехтовальную перчатку и принялся съ судорожною яростью за свои обычныя упражненія. Но горе взяло свое: онъ бросилъ перчатку и заперся въ своей комнатѣ. Тутъ съ нимъ сдѣлался припадокъ меланхоліи, во время котораго онъ прибавилъ въ завѣщаніи, чтобы его похоронили рядомъ съ его собакой.
Едва вернулся Байронъ въ Англію, какъ другъ его Далласъ обратился къ нему съ вопросомъ, не привезъ-ли онъ съ собой изъ путешествія какихъ-нибудь стиховъ. Поэтъ, бывшій въ то же время плохимъ критикомъ, не безъ гордости указалъ на "Hints from Horace", новую сатиру въ стилѣ Попа, и, когда другъ, по справедливости, не особенно удовлетворенный послѣ прочтенія ея, спросилъ его, нѣтъ-ли у него чего-нибудь другого, Байронъ далъ ему, какъ онъ выразился, "нѣсколько небольшихъ стихотвореній и массу спенсеровскихъ стансовъ",-- это были двѣ первыя пѣсни "Чайльдъ Гарольда". По настоятельной просьбѣ друга, онѣ были впервые отданы въ начать.
Для людей нашего времени впечатлѣніе этихъ двухъ пѣсенъ легко сливается съ воспоминаніемъ о двухъ послѣднихъ пѣсняхъ, написанныхъ шесть-семь лѣтъ позднѣе тѣхъ. Однако слѣдуетъ строго различать эти два впечатлѣнія, если хотимъ вполнѣ отчетливо уяснить себѣ ходъ развитія байроновскаго творчества. Отъ первой половины "Чайльдъ Гарольда" ко второй такой-же рѣзкій переходъ, какъ отъ этой послѣдней къ "Донъ-Жуану". Стансы, которые показывалъ Байронъ Далласу, написаны очень звучнымъ стихомъ, глубоко прочувствованы и нерѣдко торжественны; здѣсь впервые раздаются пѣніе и музыка изъ тѣхъ устъ, изъ которыхъ лилось множество дивныхъ звуковъ до той норы, пока онѣ сохраняли дыханіе. Но здѣсь предъ нами еще только слабый очеркъ физіономіи того поэта, который спустя лѣтъ десять сдѣлался извѣстенъ по всей Европѣ. Многочисленныя и могучія картины природы являются здѣсь главнымъ предметомъ, лирическія мѣста въ сравненіи съ ними совсѣмъ незначительны. Поверхностному взгляду читателя пѣсни эти могутъ показаться путевыми впечатлѣніями молодого, знатнаго и утомленнаго жизнью англичанина, облагороженными лишь, благодаря строго идеальному, высоко-художественному слогу, такъ какъ "Чайльдъ Гарольдъ" столько-же идеальное произведеніе, сколько "Донъ-Жуанъ" реальное. Здѣсь мы встрѣчаемся съ настроеніемъ, которое все покрываетъ однимъ мрачнымъ колоритомъ. Но Байронъ здѣсь еще не поэтъ, переходящій отъ одного чувства къ другому, чаще всего въ противоположную крайность, чтобы всѣмъ илъ придать особую силу, и чѣмъ сильнѣе напряжены эти чувства, тѣмъ съ большею яростью разрываетъ онъ ихъ. Но если мы взглянемъ на поэта только съ одной стороны, въ профиль, и забудемъ язвительную иронію сатирика, забудемъ его то циническій, то шутливый смѣхъ,-- передъ нами здѣсь выступитъ, въ пламенномъ и торжественномъ паѳосѣ юноши, великое я поэзіи нашего вѣка. Въ этой поэмѣ господствуетъ та субъективность, которая проникаетъ собою все, преобладаетъ,-- то я, котораго не въ силахъ подавить никакое чувство, которому не чуждо ни одно изображаемое имъ лицо. Въ то время, какъ личность всякаго другого поэта могла-бы видоизмѣниться въ воздушную, подвижную или кристаллизированную форму, въ то время, какъ иная личность могла-бы или стушеваться здѣсь за другою личностью, или-же исчезнуть совершенно въ чувственныхъ впечатлѣніяхъ, охватывавшихъ ее извнѣ,-- здѣсь мы наталкиваемся на то л, которое всегда и вездѣ относится и возвращается къ самому себѣ, на то живое, страстное л, о душевныхъ волненіяхъ котораго свидѣтельствуетъ своего жизненностью даже самая незначительная строфа, подобно тому, какъ шумъ отдѣльной раковины напоминаетъ шумъ цѣлаго моря. Чайльдъ Гарольдъ (первоначально Чайльдъ Бурунъ), послѣ дико и бурно проведенной молодости, съ сердцемъ, разбитымъ сплиномъ, покидаетъ свою родину, гдѣ не оставляетъ ни друга, ни возлюбленной. Онъ испытываетъ уже томленіе жизнью, преждевременное пресыщеніе наслажденіями; онъ чувствуетъ, что физическій организмъ располагаетъ его къ меланхоліи. Въ немъ и слѣда не осталось беззавѣтной юношеской веселости, въ немъ нѣтъ уже прежней жажды ни славы, ни удовольствій, онъ думаетъ, что онъ уже покончилъ со всѣмъ этимъ, хотя ему пришлось еще очень мало испытать, и поэтъ до такой степени полно сливается съ своимъ героемъ, что никогда даже ни на одну минуту не относится къ нему иронически. Все то, что производило такое импонирующее дѣйствіе на его современниковъ, далеко не соотвѣтствуетъ вкусу новѣйшаго болѣе трезваго читателя, ибо трагическая "поза" черезчуръ рѣзко бросается въ глаза, да и время, когда разочарованность могла быть интересна, давнымъ-давно миновало. Но, съ другой стороны, всякій опытный глазъ легко замѣтитъ, что если осторожно удалить маску,-- а она здѣсь, несомнѣнно, есть,-- то изъ-за этой маски выглянетъ серьезное, мученическое лицо. Эта маска была маска отшельника; снимите ее, и вы увидите за нею истинное одиночество! Эта маска была трагическая меланхолія; сорвите ее, и вы увидите за нею неподдѣльную грусть! Паломническій плащъ Гарольда, во всякомъ случаѣ -- только маскарадное домино, но онъ скрываетъ подъ собою юношу съ пламеннымъ чувствомъ, острымъ умомъ, юношу, вынесшаго изъ жизни одни разочарованія и всею душою стремящагося къ полнѣйшей свободѣ. Въ идеальномъ и Чайльдъ Гарольда нѣтъ ничего неточнаго: за всѣ его чувства и мысли отвѣчаетъ самъ Байронъ. И если кто-нибудь, знакомый съ настоящимъ образомъ жизни Байрона, въ его послѣдующіе годы, обратитъ вниманіе на контрастъ между старческою тоскою вымышленной личности и юношескимъ пылкимъ наслажденіемъ дѣйствительной личности, то все это разногласіе объясняется единственно тѣмъ, что Байронъ, твердо державшійся еще вь поэзіи абстрактно-идеалистическаго направленія, но могъ, въ первыхъ пѣсняхъ "Чайльдъ Гарольда", выказать всего своего существа. Конечно, и это произведеніе является до нѣкоторой степени зеркаломъ его характера, но въ немъ живетъ еще совершенно иной міръ, который онъ могъ вполнѣ изобразить и воплотить только въ "Донъ Жуанѣ" и другихъ своихъ поэтическихъ произведеніяхъ. Не слѣдуетъ поэтому неполноту самоизображенія объяснять притворствомъ или аффектаціей.
Въ февралѣ 1812 года Байронъ произнесъ свою первую рѣчь въ парламентѣ въ пользу бѣдныхъ ноттингэмскихъ рабочихъ, переломавшихъ ткацкія машины, которыя оставили ихъ безъ куска хлѣба; онъ хотѣлъ отстоять тѣхъ, которыхъ намѣрены были покарать самымъ строжайшимъ образомъ. Рѣчь эта не особенно серьезна и отличается риторикою, но за то жива и тепла. Байронъ съ любовью говорилъ за голодающую, доведенную до крайности массу и весьма послѣдовательно доказывалъ своимъ согражданамъ, что десятой доли тѣхъ денегъ, которыя они такъ охотно ссудили португальцамъ для веденія войны, было-бы вполнѣ достаточно, чтобы устранить ту страшную нужду, противъ которой теперь хотятъ идти съ темницами и висѣлицами. Живая и упорная ненависть Байрона противъ войны -- это одинъ изъ тѣхъ многихъ "грановъ здраваго человѣческаго смысла", которые можно постоянно найти въ растворѣ въ его поэзіи. Она же одухотворяетъ и первыя пѣсни "Чайльдъ Гарольда". Его вторая рѣчь касается эмансипаціи католиковъ; она менѣе понравилась публикѣ, чѣмъ первая, но, на самомъ дѣлѣ, была несравненно превосходнѣе ея.
Первая рѣчь Байрона была какъ нельзя болѣе кстати, такъ какъ могла теперь одновременно служить рекламою для двухъ первыхъ пѣсенъ "Чайльдъ Гарольда", появившихся въ свѣтъ два дня спустя послѣ произнесенія ея. Успѣхъ поэмы былъ чрезвычайный: сразу Байронъ сдѣлался знаменитостью, новымъ львомъ Лондона, законнымъ владыкою города на 1812 годъ. Вся аристократія Лондона, т, е. все, что было въ немъ красиваго, знатнаго, высокообразованнаго и блестящаго, все это лежало у ногъ двадцати-трехъ-лѣтняго юноши. Если бы первыя пѣсни "Чайльдъ Гарольда" обладали достоинствами послѣднихъ, т. е. если бы онѣ отличались глубокою оригинальностью и благородною энергіею, одушевляющими обѣ послѣднія пѣсни "Чайльдъ Гарольда", то, весьма вѣроятно, онѣ не достигли-бы такой громкой извѣстности. Истинное благородство и истинная оригинальность никогда не пріобрѣтаютъ сразу расположенія массы. Но именно эта полускрытая интересность, эта неясная разочарованность въ первыхъ опытахъ геніальнаго поэта и имѣли такое сильное дѣйствіе на массу: энергія, проглядывавшая тамъ и сямъ въ поэмѣ, производила тѣмъ большее впечатлѣніе, что высказывалась нѣсколько театрально. Это была цвѣтущая пора дендизма, когда съ легкой руки извѣстнаго Бруммеля настоящая лондонская high life дошла до такой роскоши и вѣтренности, какихъ но видали со временъ Карла II. Визиты, балы, театры, игра, долги, любовныя интриги и слѣдовавшія за ними дуэли,-- вотъ что составляло содержаніе жизни тогдашней аристократіи. И Байронъ былъ героемъ дня и даже цѣлаго года. Сколько удивленія и поклоненія могъ онъ вызвать въ томъ обществѣ, которое скучало и томилось отъ собственной своей пустоты! Такъ молодъ, такъ красивъ и такъ пороченъ! Всѣ были вполнѣ убѣждены, что онъ самъ былъ такимъ именно mauvais sujet, какъ его герой.
Ко всякаго рода искушеніямъ и лести Байронъ не относился съ такимъ хладнокровіемъ и спокойствіемъ, какъ Вальтеръ-Скоттъ. Онъ плылъ вмѣстѣ съ теченіемъ, уносившимъ его. Какъ художнику, ему страстно хотѣлось пережить всѣ треволненія, и онъ ни одного но прогонялъ отъ себя прочь. Онъ легко удержалъ на должной высотѣ свою поэтическую славу, потому что въ короткій промежутокъ вслѣдъ за "Чайльдъ Гарольдомъ" послѣдовали поэтическіе разсказы: "Гяуръ" (май, 1813). "Абидосская невѣста" (декабрь, того-же года), "Корсаръ" (окончена на новый годъ 1814), который въ одинъ день разошелся въ 13,000 экземплярахъ. Полная горечи "Ода къ Наполеону", по случаю его отреченія, доказываетъ, что Байронъ за занятіями поэзіей не терялъ изъ виду и политики. Затѣмъ, въ 1815 году онъ написалъ "Паризину" и "Осаду Коринѳа". Новизна, своеобразность и безпримѣрная страстность этихъ произведеній привлекли къ нимъ вниманіе изнывавшаго отъ скуки лондонскаго общества. Онъ сталъ феноменомъ, съ котораго не сводили глазъ. Молодыя женщины трепетали отъ восторга при одной мысли, что онъ ихъ, можетъ быть, поведетъ къ столу, и не осмѣливались прикоснуться ни къ единому блюду, зная, что онъ но любитъ видѣть, когда женщины ѣдятъ. Онѣ съ благоговѣніемъ отдавались надеждѣ, что онъ напишетъ той или другой нѣсколько строкъ на память въ альбомъ. На каждую его строчку смотрѣли, какъ на сокровище. Къ нему постоянно приставали съ вопросами, сколько гречанокъ и турчанокъ уморилъ онъ своею любовью и сколькихъ супруговъ отправилъ на тотъ свѣтъ. Вся его наружность какъ будто говорила о его глубокой преступности. Онъ но употреблялъ пудры и его волосы были такъ же растрепаны, какъ и его чувства. Совершенно непохожій на обыкновенныхъ смертныхъ, онъ, подобно своему "Корсару", былъ крайне воздержанъ въ пищѣ. Какъ-то разъ, обѣдая у одного лорда, онъ пропустилъ мимо себя одиннадцать блюдъ и потребовалъ себѣ только бисквитъ и содовой воды. Какая обида для хозяйки, которая употребила столько хлопотъ на приготовленіе обѣда, и какая безтактность въ обществѣ, гдѣ хорошій аппетитъ считается національною добродѣтелью!...
Такимъ образомъ, мы видимъ, какъ Чайльдъ Гарольдъ превращается въ домъ Жуана. Одинокій скиталецъ становится теперь салоннымъ львомъ. Такое же сильное впечатлѣніе, какъ поэзія Байрона, производили въ дамскихъ кружкахъ, конечно, и его высокое положеніе, его молодость и его рѣдкая красота. Въ біографіи Вальтеръ Скотта встрѣчается слѣдующая замѣтка о наружности Байрона: "Мнѣ случалось на своемъ вѣку видѣть многихъ лучшихъ поэтовъ моей страны, и хотя у Бориса были чрезвычайно прекрасные глаза, однако никто не обладалъ въ такой степени истинно-поэтическою наружностью, какъ Байровъ. Портреты его даютъ неправильное представленіе о немъ; правда, и въ нихъ видѣнъ огонь, но огонь этотъ не горитъ. Лицо-же Байрона заключало въ себѣ нѣчто такое, о чемъ можно только мечтать". Извѣстно, что одна изъ первѣйшихъ англійскихъ красавицъ, въ первый разъ увидавши Байрона, воскликнула: "Это блѣдное лицо рѣшитъ мою судьбу!" Женщины тщательно старались проникнуть во внутреннюю жизнь Байрона, а нѣкоторые намеки въ "Чайльдъ Гарольдѣ" послужили поводомъ къ молвѣ, будто Байронъ въ Ньюстедѣ содержалъ настоящій гаремъ, хотя этотъ гаремъ на самомъ дѣлѣ, надо думать, состоялъ всего изъ единственной одалиски. О его любовныхъ приключеніяхъ во время путешествія ходила масса самыхъ нелѣпыхъ разсказовъ. Вслѣдствіе этого, женщины буквально брали его съ бою; на его столѣ ежедневно появлялось множество писемъ отъ знакомыхъ и незнакомыхъ ему дамъ. Одна даже явилась къ нему въ одеждѣ пажа, очень вѣроятно, желая походить на Каледа въ "Ларѣ". Чтобы понять должнымъ образомъ, въ какомъ водоворотѣ страстей приходилось ему жить, нужно припомнить его разсказъ Медвину о томъ, какъ онъ однажды послѣ своей свадьбы засталъ въ квартирѣ своей жены трехъ замужнихъ женщинъ, "которыя", выражаясь его собственнымъ языкомъ, "знакомы были ему всѣ, какъ одного поля ягода".