Добычей вздорной

Я не прельщусь:

Къ борьбѣ упорной

Я лишь стремлюсь *).

*) См. Соч. Гёте. Изд. Гербеля. Т. 8. Фаустъ. перев. Н. А. Холодковскаго, стр. 331.

Но вся это дробящая, разрушительная сила ума, столь видимо господствующая здѣсь и дѣйствующая съ такой увѣренностью, приводится въ движеніе могучей и пламенной фантазіей, и въ самой глубинѣ этой силы таится душа поэта. Вѣра Байрона была ему такъ же кстати, какъ и его скептицизмъ. Съ истинно поэтическою наивностью соглашается онъ съ древнееврейскими сказаніями въ томъ видѣ, въ какомъ они есть: Въ ихъ образахъ онъ видитъ не символы, а дѣйствительность, и поступаетъ искренно, приступая такимъ образомъ къ дѣлу. Это удается ему безъ труда, потому что скептицизмъ его постоянно, даже въ самой поэзіи, оперируетъ на почвѣ традиціи и имѣетъ ее своею основой. Притомъ же и направленіе его ума, и его душевная жизнь были ветхозавѣтнаго характера. Изъ груди его вырывались жалобы, подобныя жалобамъ Іова, когда его утѣшали и увѣщевали друзья; подобно Давиду, онъ день и ночь взывалъ о мщеніи, "Еврейскія мелодіи" служатъ прекраснымъ свидѣтельствомъ того, какъ іудейскій образъ мыслей соотвѣтствовалъ его чувствамъ.

Между тѣмъ какъ Байронъ, не мудрствуя лукаво, соглашается съ традиціей, предварительно подчинивъ свой разумъ ея авторитету, въ его произведеніяхъ человѣческій разумъ старается освободиться отъ этого авторитета, снова зажить самостоятельной жизнью, видимъ, какъ онъ страдаетъ подъ гнетомъ этого авторитета и какъ онъ сокрушаетъ его. И это зрѣлище дѣлается тѣмъ привлекательнѣе, что этотъ разумъ еще молодъ и такъ недавно еще родился на свѣтъ Божій. На истиннаго поэта такъ сильно дѣйствуетъ восходъ солнца, какъ будто онъ- видитъ его въ первый день творенья. Всѣ сомнѣнія и вопросы Байрона дышатъ такою свѣжестью, что ихъ можно вложить въ уста первому человѣку, когда его начали впервые мучить вопросы и сомнѣнія. Чтобы воплотить въ форму эти сомнѣнія и жалобы, потребовался длинный рядъ человѣческихъ поколѣній, терзавшихся и стонавшихъ подъ суровымъ игомъ жизни. Но влагая здѣсь въ уста перваго возмутившагося существа все накопившееся вѣками страданіе, всѣ вѣковыя муки, вынесенныя свободнымъ человѣческимъ разумомъ подъ гнётомъ преслѣдованій, онъ высказываетъ все это такимъ первобытнымъ и наивнымъ образомъ, какъ будто вся работа мысли милліоновъ людей уже завершена была этою первою мыслящею головою. Это могучее противорѣчіе, прежде всего, поражаетъ васъ въ поэмѣ.

Само собою разумѣется, Байронъ не имѣлъ въ виду написать что-нибудь богохульное, да и было-бы безуміемъ подвергать критикѣ Высшее, Всеобъемлющее Существо. Въ "Каинѣ" онъ борется только за ту идею, что порядокъ, существующій въ природѣ, отличается этическимъ характеромъ, но что добро, вмѣсто того, чтобы быть цѣлью человѣческой жизни, стало лишь ея сродствомъ. Съ болью въ сердцѣ говоритъ онъ о безконечной горечи человѣческаго бытіи. Въ основѣ этого произведенія лежитъ не пессимизмъ, какъ назвали это чувство пустымъ и ничего не выражающимъ словомъ, но глубокое чувство роковыхъ человѣческихъ страданій. Въ душѣ Байрона нѣтъ озлобленія противъ міровой силы, которая творитъ только затѣмъ, чтобы разрушать; въ ней е корѣ, и животъ глубокое безграничное состраданіе ко всеобщему горю, которому нельзя помочь и отъ котораго но куда бѣжать. Въ мистеріи "Каинъ" лежитъ глубоко трагическая основа, что человѣкъ родится, страдаетъ, грѣшитъ и умираетъ. Байронъ мотивируетъ здѣсь библейское сказаніе. Адамъ и Ева наказаны должнымъ образомъ, Авель послушный и тихій мальчикъ. Каинъ молодое человѣчество, которое мыслитъ, анализируетъ, жаждетъ и требуетъ. Онъ долженъ принять участіе въ благодарственной молитвѣ. За что прославлять и молиться? За жизнь? Но развѣ я не долженъ умереть? За жизнь? Да развѣ я желалъ жить. За жизнь? Да развѣ я еще не въ раю?-- Почему я страдаю? За грѣхъ Адама? Да я то тутъ при чемъ? Для чего онъ пошелъ на это гибельное искушеніе? Ну, хорошо! Такъ я, по крайней мѣрѣ, не буду притворяться довольнымъ въ своемъ ничтожествѣ, не буду показывать, что я радъ своимъ страданіямъ. Война противъ всѣхъ и всего, смерть всѣмъ, болѣзнь для большинства, мученіе и скорбь,-- вотъ плоды запрещеннаго дерева. Такъ развѣ жребій человѣка но жалокъ? Только одно добро получили мы отъ рокового яблока: разумъ. Но кто станетъ гордиться разумомъ, который тѣлесными узами прикованъ къ жалкой массѣ и жалкимъ потребностямъ существа, для котораго нѣтъ выше наслажденія, какъ самоуниженіе и погоня за какими-то обманчивыми призраками. А тутъ еще тебя тревожитъ мысль, что всѣ эти бѣдствія будутъ расти все больше и больше и передаваться по наслѣдству. Видѣть первыя слезы и знать, какое море слезъ должно еще пролиться!

Таково душевное настроеніе Каина передъ тѣмъ, какъ ему нужно приносить жертву; оно поддерживается и развивается въ немъ еще болѣе рѣчами Люцифера. Люциферъ этотъ -- не дьяволъ. Онъ самъ говоритъ о себѣ: "Но кто-же станетъ искать зла ради самого зла? Никто! ничто! Оно -- закваска всякаго бытія и небытія". Онъ и не Мефистофель. Кромѣ случайной легкой шутки, онъ постоянно серьезенъ. Нѣтъ, этотъ Люциферъ, дѣйствительно,-- денница, геній знанія, гордый и непоколебимый духъ критики. Онъ -- духъ свободы, по довольно своеобразный. Онъ не прямо и открыто борется за свободу, но, подобно заговорщикамъ и конспираторамъ, борется за нее тайно, во мракѣ, осторожно идя по заповѣднымъ путямъ.

Черезъ Люцифера "Каинъ" сталъ драмою духовъ. Люциферъ ведетъ своего ученика чрезъ безпредѣльныя пространства вселенной, показываетъ ему всѣ міры съ ихъ обитателями, царство смерти и въ туманѣ грядущаго покоящіяся, еще не родившіяся поколѣнія. Отъ Каина онъ но требуетъ ни слѣпой вѣры, ни слѣпой покорности. Онъ не говоритъ: "Сомнѣвайся во мнѣ, и ты будешь низвергнутъ, вѣрь -- и будешь возвышенъ!" Онъ не ставитъ вѣры въ себя условіемъ для спасенія Каина и не требуетъ ни колѣнопреклоненія, ни благодарности. Онъ открываетъ лишь глаза Каину.