"Безуміе здѣсь -- самое умѣстное слово; ибо, говоритъ "Quarterly Review", какъ лэди Байронъ съ самаго начала объясняла всѣ поступки своего мужа однимъ сумасшествіемъ, такъ и мы теперь не можемъ иначе объяснить ея поведенія, какъ только душевною болѣзнью. Но замѣчательна разница между болѣзнью Байрона и болѣзнью его жены. Онъ помѣшанъ былъ на томъ, чтобы прослыть невозможнымъ грѣшникомъ, а она -- чтобы сдѣлаться невозможною святошей. Въ припадкѣ безумія онъ придумывалъ всевозможное, чтобы очернить свою славу, а она принимала его самообвиненія, которыя зачастую были плохою остротою или мистификаціею, за чистую монету. Ея галлюцинаціи, напротивъ, проистекали изъ ея желанія -- причинить вредъ тѣмъ людямъ, которые стояли къ ней ближе всего и, повидимому, должны были быть ей дороже всѣхъ. Какоо-жъ помѣшательство тутъ было опаснѣе и гнуснѣе -- рѣшить не трудно!" {"Quarterly Review", Октябрь 1839. Сравн. превосходи, сочиненіе о Байронѣ Карла Эмза.}.
Такимъ образомъ, послѣднимъ впечатлѣніемъ, вынесеннымъ Байрономъ въ Швейцаріи, была ужасная клевета, подъ гнетомъ которой ему приходилось жить. Его мысли, конечно, но переставали возвращаться къ ней и, какъ художникъ, онъ отдается творчеству. Какъ бы по ея внушенію, Жоржъ-Зандъ однажды въ письмѣ къ Сентъ-Бёву нѣсколькими смѣлыми штрихами изобразила свою натуру и поэтическую натуру вообще. Она говоритъ о философѣ Жуффруа {Французскій философъ и публицистъ (1703--1812), одинъ изъ основателей журнала "Le globe", профессоръ Collège de France.}, который желалъ представиться ой, по передъ которымъ она, какъ предъ черезчуръ строгимъ и нѣсколько тяжеловѣснымъ моралистомъ, испытывала нѣкоторую робость: "Жуффруа, пишетъ она, очевидно, такой человѣкъ, который, если бы зашла рѣчь о людоѣдствѣ, непремѣнно воскликнулъ бы: "Истинному человѣку никогда но приходило въ голову ѣсть человѣческое мясо!" Вы, обладая болѣе широкимъ взглядомъ на вещи, вы, напротивъ, сказали бы: "Люди, которые дѣйствительно ѣдятъ человѣческое мясо, непремѣнно существуютъ!" А я, вѣроятно, подумала бы: "Каково-то на вкусъ человѣческое мясо?" -- Глубокія слова, прекрасно опредѣляющія поэта, въ противоположность созерцателю и моралисту. Наклонность давать полную свободу своему воображенію и своей мысли производить всякіе эксперименты и останавливаться мечтать надо всѣмъ, чего вообще гнушаются люди или боятся, была въ высшей степени присуща Байрону. Извѣстный анекдотъ, возбудившій, въ свое время, такой ужасъ, о томъ, что онъ однажды съ ножемъ въ рукѣ воскликнулъ: "Мнѣ очень хотѣлось бы узнать, что чувствуетъ самоубійца передъ смертью!" -- не имѣетъ другого объясненія. Его увлекала идея преступной любви, какъ увлокала идея самоубійства. Его прежніе герои, Гяуръ и Лара, совершили таинственное убійство, а, какъ извѣстно, преступленіе его героевъ, безъ всякихъ разсужденій, приписывалось Байрону. Даже самъ старикъ Гёте до того былъ обманутъ людскою молвою, что дѣтскіе "нянюшкины росказни" назвалъ "весьма вѣроятными", будто бы Байронъ имѣлъ во Флоренціи (гдѣ онъ всего-то пробылъ одно утро) любовную связь съ одной молодой женщиной, которая была убита изъ ревности мужемъ, а Байронъ, въ свою очередь, изъ мести убилъ этого мужа. Какъ раньше старались видѣть въ трагическомъ выраженіи лица Лары доказательство его преступленій, такъ точно и въ каши дни въ отчаяніи Манфреда и женитьбѣ Каина на своей сестрѣ хотѣли видѣть доказательства его преступной связи. Поэтому нѣтъ ничего удивительнаго, что Байронъ и Муръ вздумали однажды написать фантастическую біографію лорда Байрона, въ которой хотѣлъ вывести такъ много лицъ мужескаго пола, убитыхъ имъ. и такъ много лицъ женскаго пола, соблазненныхъ имъ. что можно было надѣяться, что эта біографія зажметъ ротъ всѣмъ остальнымъ собирателямъ анекдотовъ. Они отказались отъ этого плана только изъ опасенія, что публика въ своей наивности приметъ шутку за серьезное.
Весьма вѣроятно, что у Шелли и Байрона, вслѣдствіе легко объяснимыхъ причинъ, заходилъ иногда разговоръ о любви между братомъ и сестрой, тѣмъ болѣе, что подобный же безплодный вопросъ занималъ и Шелли. Байрона раздражало особенно то обстоятельство, что болѣе всего строго относились къ этому преступленію лицемѣры, въ то-же самое время утверждавшіе, что человѣчество, происходя отъ одной пары, размножилось именно путемъ браковъ между братьями съ сестрами. Поэтому Байронъ особенно подчеркиваетъ въ "Каннѣ", что Каннъ и Ада были родные братъ и сестра, и заставляетъ Люцифера говорить послѣдней, что ея любовь къ брату не заключаетъ въ себѣ никакого грѣха, но что такъ и любовь будетъ считаться грѣхомъ въ грядущемъ потомствѣ, на что Ада очень логично замѣчаетъ:
Что-жъ за грѣхъ такой,
Въ которомъ нѣтъ грѣха?
Ужель добро и зло отъ обстоятельствъ лишь зависитъ?
Продуктомъ всѣхъ истолкованныхъ здѣсь психологическихъ элементовъ были "Манфредъ" и "Каинъ". Первое изъ этихъ произведеній менѣе значительно, чѣмъ второе, и, конечно, вовсе не выдерживаетъ сравненія съ гётевскимъ "Фаустомъ", съ которымъ у него немило общаго и съ которымъ его такъ часто сопоставляютъ. Самъ Гёте замѣчаетъ, что объ этомъ можно было-бы прочесть хорошую лекцію, что и дѣлалось не разъ, только никому но удавалось провести этой параллели такъ оригинально и такъ талантливо, какъ Тэну. Только въ одномъ мѣстѣ "Манфредъ" возвышается надъ "Фаустомъ". Для критиковъ лучшимъ анатомическимъ мѣриломъ, при оцѣнкѣ различныхъ частей произведенія, служитъ именно то, что удержится въ памяти критика отъ всего произведенія по прошествіи нѣсколькихъ лѣтъ; я, по крайней мѣрѣ, твердо помню, что единственная сцена, сохранившаяся въ моей памяти изъ "Манфреда", послѣ того какъ я десять лѣтъ не читалъ ого, это сцена, гдѣ Манфредъ, передъ своею смертью, произноситъ строгій надъ собою приговоръ и, оттолкнувъ отъ себя аббата съ его утѣшеніями, гордо и съ глубокимъ презрѣніемъ прогоняетъ отъ себя злыхъ духовъ, съ которыми не имѣетъ ничего общаго и которымъ никогда не позволялъ взять надъ собою ни малѣйшей власти. Контрастъ съ Фаустомъ, который продаетъ себя Мефистофелю и надаетъ на колѣни предъ духомъ земли, выходитъ здѣсь поразительный. Предъ глазами англійскаго поэта стоялъ идеалъ самостоятельнаго мужества, до котораго нѣмецъ не возвысился, и герой его является столько-же типомъ мужа, сколько герой Гёте -- типомъ человѣка. Умирая, кокъ и при жизни, онъ не имѣетъ дѣла ни съ адомъ, ни съ небомъ. Онъ самъ обвиняетъ и самъ судить себя. Здѣсь заключается вся мужественная мораль Байрона. На уединенныхъ высотахъ, по ту сторону снѣговой линіи, гдѣ нѣтъ мѣста дли произрастанія человѣческой немощи и изнѣженности, душа его впервые вздыхаетъ свободно, и альпійскій ландшафтъ воплощается въ личности. родственной этому ландшафту по своей суровой дикости. Но въ "Манфредѣ" обнаруживается, главнымъ образомъ, субъективная сторона байроновской поэтической души. Его глубокая общечеловѣческая симпатія впервые вполнѣ высказалась въ "Каннѣ", этой дополнительной драмѣ къ "Манфреду". "Каинъ" -- это исповѣдь Байрона, т. е. признаніе во всѣхъ своихъ сомнѣніяхъ и критическихъ взглядахъ. Если вспомнить, что онъ не успѣлъ путемъ упорной работы мысли завоевать себѣ, подобно Шелли и великимъ германскимъ поэтамъ, свободнаго созерцанія міра, и, но обладалъ, подобно современнымъ нѣмецкимъ поэтамъ, ни научными знаніями въ области природы, ни научной критикой памятниковъ, для должнаго уразумѣнія прошедшаго и настоящаго, то нельзя но подивиться той смѣлости и основательности, съ какими онъ разрѣшаетъ тутъ всѣ высшіе вопросы жизни.
Какъ частное лицо, Байронъ, конечно, былъ совершенно одинаковымъ дилетантомъ какъ по части свободомыслія, такъ и въ сферѣ своихъ политическихъ убѣжденій. Его ясный умъ возмущался всякаго рода суевѣріемъ; но онъ былъ, подобно большинству великихъ людей начала нынѣшняго столѣтія, т. е. до развитія религіозныхъ знаній и естественныхъ наукъ, въ одно и то-же время, и скептикомъ, и суевѣрнымъ. Еще въ дѣтствѣ онъ получилъ отвращеніе къ клерикализму. Мать постоянно водила его съ собою въ кирку, а онъ мстилъ ей тѣмъ, что кололъ ее булавками, если ему тамъ становилось черезчуръ скучно. Юношей онъ однажды до того былъ раздраженъ ученіемъ англиканъ съ ихъ 39-ю параграфами, что записалъ себѣ въ памятную книжку (Memorandum), что запрещать изслѣдовать ученіе умомъ такъ-же безполезно, какъ говорить сторожу: "Не бодрствуй, усни!" Однако, при всѣхъ своихъ ѣдки-остроумныхъ нападкахъ на клерикаловъ, онъ чувствовалъ себя не вполнѣ убѣжденнымъ. Онъ не осмѣливается согласиться съ результатами, къ которымъ привело его міровоззрѣніе Шелли, и воспитываетъ свою незаконную дочь въ монастырѣ, чтобы на ребенка не повліяли разговоры свободомыслящихъ Шелли и его супруги. Прекрасное и характеристичное письмо Шелли есть лучшее свидѣтельство байроновской шаткости въ убѣжденіяхъ. Вотъ что пишетъ Шелли: "Одно или два письма Мура, въ которыхъ послѣдній дружески отзывается обо мнѣ, доставили мнѣ истинное удовольствіе, ибо я не могу не считать лестнымъ для себя одобреніе изъ устъ такого человѣка, превосходство котораго надъ собой признаю съ гордостью. Но Муръ, повидимому, боится моего вліянія на Байрона въ религіозномъ отношеніи, и тонъ, которымъ написанъ "Каинъ", онъ приписываетъ мнѣ. Прошу васъ, убѣдите Мура, что я въ этомъ отношеніи не имѣю ни малѣйшаго вліянія на лорда Байрона. Еслибъ представился такой случай, я, конечно, воспользовался-бы ямъ и съ корнемъ вырвалъ изъ его души всѣ призрачные элементы легковѣрія, которое, не смотря на его ясный разумъ, повидимому, возвращается къ нему и лежитъ про запасъ на часы болѣзни и несчастья. "Каинъ" былъ много лѣтъ раньше задуманъ и начатъ, чѣмъ я встрѣтился съ Байрономъ въ Равеннѣ. Какъ былъ-бы я счастливъ, если-бы я могъ приписать себѣ хоть косвенное участіе въ этомъ безсмертномъ произведеніи!"
Такимъ образомъ, мы видимъ, что Байронъ отнюдь не выработалъ твердаго принципа въ своемъ міросозерцаніи. Тѣмъ замѣчательнѣе, какъ геній Байрона, въ области его поэтическаго творчества, возвышаетъ и дѣлаетъ его побѣдоноснымъ въ своихъ доводахъ и съ безподобною увѣренностью побуждаетъ его касаться самыхъ затруднительныхъ вопросовъ. И какой переворотъ послѣдовалъ въ европейской поэзіи, до 1821 года, глубоко погрязшей въ квіетистическомъ обскурантизмѣ! Впечатлѣніе, произведенное имъ, можно уподобить впечатлѣнію, которое произвело въ научномъ мірѣ, 40 лѣтъ позднѣе, извѣстное сочиненіе Штрауса.
"Каинъ" написанъ не съ лихорадочною поспѣшностью вдохновеніи; произведеніе это не мечетъ ни громомъ, ни молніей. Байронъ понялъ здѣсь, что ему нужно сдѣлать то, что для бурныхъ натуръ является труднѣйшею задачею и квнтъ-ссенціею всякой морали: такъ сказать. канализировать, т. е. дать ей плодотворное направленіе. Произведеніе это -- работа мыслителя, это -- трудъ медленно разъѣдающей рефлексіи, анализирующаго остроумія и разрушающей всѣ доводы мыслительной силы. Нигдѣ такъ кстати не подходятъ слова Гёте къ Байрону, какъ тамъ, гдѣ онъ заставляетъ его говорить во второй части "Фауста", въ образѣ Эвфоріона: