Ахъ! Да скажи мнѣ, правда-ль, что свинины
Не разрѣшаетъ туркамъ Магометъ?...
Вотъ и все объясненіе, которое получаетъ мужъ на всѣ разспросы. Но имѣя возможности выходить въ своемъ костюмѣ, онъ одѣвается въ платье cavaliиre servente Лауры, и исторія кончается всеобщимъ примиреніемъ. Поэма эта сама по себѣ не имѣетъ особеннаго значенія; но она была хорошей подготовительной школой для его художественнаго произведенія "Донъ Жуанъ", единственнаго изъ байроновскихъ произведеній, которое захватываетъ весь великій океанъ жизни съ его бурями и свѣтлыми днями, съ его приливами и отливами.
Друзья Байрона дѣлали съ своей стороны всевозможныя усилія, чтобы оторвать его отъ безпорядочной жизни и вернуть въ Англію. Всѣ увѣщанія не повели ни къ чему: вмѣсто возвращенія домой, онъ продалъ свое ньюстедское аббатство, съ которымъ въ юности никогда не хотѣлъ разставаться, и этимъ показалъ, что не намѣренъ вовсе возвращаться на родину; онъ даже ужасался при одной мысли, что трупъ его когда-нибудь будетъ покоиться въ Англіи. Онъ пишетъ: "Я думаю, что никто не подумаетъ консервировать или бальзамировать меня. Мои кости не нашли-бы покоя въ англійской могилѣ и мой прахъ не смѣшается съ прахомъ этой земли. Одна мысль о томъ, что кто-нибудь изъ друзей будетъ ко мнѣ такъ немилосердъ, что перенесетъ меня въ вашу страну, могла-бы привести меня въ неистовство даже на смертномъ одрѣ. Но желаю я служить добычею вашихъ червей". Но тутъ произошелъ случай, который непредвидѣннымъ образомъ положилъ конецъ полигаміи Байрона, въ которой онъ жилъ въ Венеціи, и имѣлъ рѣшающее значеніе на его дальнѣйшую судьбу. Въ апрѣлѣ 1819 г. Байронъ былъ представленъ, въ домѣ графини Вентцони, молодой шестнадцати-лѣтней графинѣ Терезѣ Гвитчіоли (Guiccioli), урожденной графинѣ Гамби, бывшей замужемъ за 60-ти-лѣтнимъ графомъ Гвитчіоли, который уже два раза былъ вдовцомъ.
Представленіе произошло вопреки желанію обоихъ; молодая графиня была утомлена и желала идти поскорѣе домой; Байронъ не имѣлъ ни малѣйшаго желанія заводить новыя знакомства; оба уступили только изъ уваженія къ хозяйкѣ. Но съ первой минуты, послѣ непродолжительнаго разговора, въ сердца обоихъ заронилась искра, которая съ того времени никогда уже не погасала. Графиня говоритъ: "Его прекрасныя, благородныя черты лица, его мелодичный голосъ, все его существо и необыкновенная, чарующая прелесть, окружавшая ого, дѣлали изъ него чудное обаятельное созданіе, какого мнѣ не приходилось еще видѣть во всю мою жизнь. Съ этого дня мы видѣлись съ нимъ каждый вечеръ во время моего пребыванія въ Венеціи". Черезъ нѣсколько недѣль, Терезѣ нужно было ѣхать съ своимъ супругомъ домой въ Равенну. Эта разлука до того потрясла ее, что она первый день лежала въ обморокѣ и до того расхворалась, что ее еле живую привезли домой. Въ это же время она лишилась матери. У графа было много помѣстій и замковъ между Венеціей и Равенной, и съ каждой изъ этихъ станцій Тереза посылала Байрону самыя страстныя письма, въ которыхъ выражала свое отчаяніе по поводу разлуки и заклинала его прибыть въ Равенну Она съ большимъ чувствомъ изображаетъ ту рѣшительную перемѣну, которая произошла въ ея чувствахъ. Въ то время, какъ прежде она мечтала только о праздникахъ и балахъ, теперь любовь къ Байрону до того перемѣнила все ея существо, что она, согласно желанію Байрона, избѣгала всякаго общества и въ глубокомъ уединеніи продавалась чтенію, музыкѣ, верховой ѣздѣ и домашнему хозяйству. Отъ тоски и тревоги она опасно захворала, ею овладѣла изнурительная лихорадка и даже появились симптомы чахотки. Тогда Байронъ отправился къ ней въ Равенну. Онъ засталъ графиню въ положеніи близкомъ къ смерти: она кашляла и харкала кровью. Онъ пишетъ. "Я очень боюсь, не больна-ли она грудью. Такъ бываетъ съ каждымъ предметомъ, съ каждымъ человѣкомъ, къ которому я испытываю истинную привязанность. Но если съ ней случится какое-нибудь несчастіе, оно не минуетъ и моего сердца, это -- моя послѣдняя любовь. Та разнузданная жизнь, которой я предавался раньше и которою пресытился до-нельзя, имѣла въ себѣ, по крайней мѣрѣ, ту хорошую сторону, что я могу теперь чувствовать любовь въ благороднѣйшемъ значеніи этого слова". Отношеніями графа къ молодому иностранцу всѣ были но мало удивлены; онъ отличался утонченной вѣжливостью, давалъ Байрону ежедневно для прогулокъ экипажъ, запряженный шестеркой лошадей и, по словамъ Байрона, носился съ нимъ "какъ Виттингтонъ съ своею кошкой". Байронъ чувствовалъ себя вблизи любимой женщины совершенно счастливымъ. Превосходное стихотвореніе "Къ По", которое проникнуто такимъ глубокимъ рыцарскимъ чувствомъ и которое оканчивается желаніемъ умереть въ молодости, было первымъ плодомъ его новой страсти. Отъ всей души и отъ всего сердца любилъ онъ, и любилъ какъ юноша, нисколько не пытаясь скрывать своего чувства или побѣдить его. Когда графиня, въ августѣ, должна была на нѣкоторое время отлучиться, чтобъ сопровождать своего супруга въ его поѣздкѣ по имѣніямъ, Байронъ ежедневно бывалъ въ домѣ своей возлюбленной, входилъ въ ея комнату, читалъ тамъ ея любимѣйшія книги и дѣлалъ даже нѣкоторыя замѣтки на поляхъ. Въ одномъ экземплярѣ "Коринны" нашли слѣдующія строки: "Моя милая Тереза -- я читалъ эту книгу въ твоемъ саду -- дорогая моя, когда тебя не было, да иначе я-бы читать и не могъ. Это твоя любимая книга, и авторъ {Г-жи Сталь.} ея былъ мнѣ хорошимъ другомъ. Ты не поймешь этихъ англійскихъ словъ и другіе не поймутъ, потому-то я и нацарапалъ ихъ не по-италіански. Однако, ты узнаешь почеркъ того, кто тебя страстно любилъ, и догадаешься, что сидя надъ книжкой, которая принадлежитъ тебѣ, я могъ... думать только о любви. Въ этомъ словѣ, которое прекрасно на всѣхъ языкахъ, но прекраснѣй всего звучитъ на твоемъ -- amor mio -- заключается и настоящее, и будущее моей жизни... Думай порою обо мнѣ, если океанъ и Альпы раздѣлятъ насъ; но этого никогда но будетъ, если ты захочешь". Нѣтъ нужды сравнивать это письмо съ письмомъ къ лэди Лэмбъ, чтобы увидѣть тутъ языкъ неподдѣльной, искренней любви.-- Когда графъ въ сентябрѣ былъ отозванъ дѣлами въ Равенну, онъ позволилъ Байрону безъ всякихъ стѣсненій быть вмѣстѣ съ графиней въ Болоньѣ, а затѣмъ вдвоемъ съ нею ѣхать въ Венецію, гдѣ они жили подъ одной кровлей, такъ какъ графиня поселилась на виллѣ Байрона La Mira. Послѣ смерти Байрона, она въ письмѣ къ Муру слѣдующимъ образомъ говоритъ о тѣхъ дняхъ: "Я не могу забыть объ этомъ счастіи,-- такъ поразителенъ контрастъ съ настоящимъ. Если бы ангелъ изъ обители полнаго небеснаго блаженства былъ посланъ на землю, чтобы испить тутъ всю чашу земныхъ горестей, страданіе его не было-бы больше того, какое пришлось мнѣ испытывать съ того самаго момента, когда до моего слуха дошло страшное извѣстіе и когда я навсегда потеряла надежду увидѣть снова того, взглядъ котораго для меня былъ дороже всякаго земного счастья".
Молодая женщина, которой свѣтъ обязанъ тѣмъ, что Байронъ не погибъ окончательно въ водоворотѣ безпорядочной жизни, съ той минуты, когда водворилась въ его виллѣ, но всегда скомпрометировала себя въ глазахъ своихъ соотечественниковъ. Итальянскій кодексъ нравственности (превосходно описанный въ итальянскихъ разсказахъ Стендаля), позволялъ молодой женщинѣ имѣть атісо, даже смотрѣлъ на него, какъ на ея настоящаго супруга, но только подъ однимъ условіемъ, чтобы было соблюдено внѣшнее приличіе; этого-то условія она и не приняла во вниманіе. Выставляя себя на судъ и порицаніе общественнаго мнѣнія, она отнюдь не дѣйствовала по легкомыслію; напротивъ, она смотрѣла на свои отношенія къ Байрону въ нѣкотораго рода поэтическомъ освѣщеніи. Она видѣла въ нихъ задачу своей жизни, своею любовью хотѣла вырвать благороднаго и высокоодареннаго поэта изъ омута всякихъ пороковъ и возвратить ему вѣру въ чистую любовь. Она надѣялась быть его музой. Въ ней кипѣла молодая кровь, и она была необыкновенно красива. Свѣтлорусая съ темными глазами, небольшого роста, она обладала превосходнымъ бюстомъ. Американскій художникъ Уэстъ, рисовавшій портретъ Байрона въ Villa Rosa, неподалеку отъ Низы, описываетъ ее слѣдующимъ образомъ: "Когда я рисовалъ его портретъ, окно, освѣщавшее нашу комнату, вдругъ потемнѣло, и я услыхалъ какой-то голосъ, произнесшій: E troppo bello {Слишкомъ хорошъ.}. Я обернулся и увидѣлъ красивую молодую женщину, которая стояла у окна, нѣсколько облокотившись на него, чтобъ заглянуть изъ сада въ комнату. Длинные золотистые волосы густыми прядями падали ей на лицо и на плечи; фигура ея была верхомъ совершенства; ея улыбка придавала лицу какую-то особенную прелесть, нѣчто романическое, не виданное мною, въ особенности, когда ее обливали свѣтомъ своимъ яркіе солнечные лучи". Чѣмъ больше желала графиня выдѣлиться изъ сонма всѣхъ остальныхъ возлюбленныхъ Байрона, тѣмъ больше стремилась она поднять его творчество въ тѣ высшія чистыя сферы, въ которыя такъ рѣдко проникалъ онъ до того времени.
Однажды вечеромъ, когда Байронъ перелистывалъ рукопись своего "Донъ Жуана", двѣ пѣсни котораго начаты были имъ еще до знакомства съ графинею, послѣдняя остановилась за его стуломъ и указавъ на мѣсто, гдѣ онъ читалъ, спросила, что тамъ написано. Это была 187 строфа первой пѣсни, и Байронъ отвѣчалъ по-италіански: "Вашъ мужъ идетъ!" -- "О Боже! онъ идетъ!" воскликнула графиня и въ ужасѣ отскочила въ сторону. Ей показалось, что онъ говоритъ объ ея собственномъ мужѣ. Но этотъ случай возбудилъ въ ней желаніе познакомиться съ "Донъ-Жуаномъ", и когда Байронъ прочелъ ой двѣ первыя пѣсни во французскомъ переводѣ, она заклинала его, какъ женщина, возмущенная цинизмомъ содержанія, но продолжать произведенія. Онъ тотчасъ-же обѣщалъ своей "диктаторшѣ" все, что ей угодно. Это было первое непосредственное вліяніе, которое пріобрѣла графиня Гвитчіоли въ области поэтическаго творчества Байрона,-- въ послѣднемъ случаѣ, впрочемъ, далеко но удачное; она скоро, впрочемъ, взяла свой запретъ назадъ, но подъ условіемъ, чтобы впредь въ произведеніяхъ поэта ничего но было скабрезнаго, и связь съ нею имѣла своимъ послѣдствіемъ цѣлый рядъ чудныхъ, не умирающихъ памятниковъ во всѣхъ произведеніяхъ, которыя явились съ того времени изъ-подъ пера Байрона. Способъ, при содѣйствіи котораго въ "Донъ Жуанѣ" срывается покровъ со всякой иллюзіи, безпощадное издѣвательство надъ всѣмъ сентиментальнымъ, оскорбили графиню, какъ женщину, потому что женщины, по самой натурѣ своей, но любятъ, чтобы лишали послѣдняго покрова тѣ обманчивые призраки, которыми красна наша жизнь. Но стараясь отклонить Байрона отъ подобнаго рода творчества, которое разрушаетъ вѣру въ людей и цѣнность человѣческой жизни, графиня, подъ влеченіемъ своей романтической натуры ко всему возвышенному, какъ страстная итальянская патріотка, побуждала любимаго человѣка избирать такіе сюжеты, которые возвышали-бы духъ ея соотечественниковъ и воодушевляли ихъ на освобожденіе отечества отъ чужеземнаго ига. По ея желанію, Байронъ написалъ (Пророчество Данте" и перевелъ извѣстные стихи Данте о любви Франчески, а подъ ея вліяніемъ написалъ венеціанскія драмы: "Марино Фаліеро" и "Двое Фоскари", которыя, хотя и написаны по-англійски, по и слогу и сюжету, скорѣе соотвѣтствуютъ романской, нежели англійской литературѣ, равно какъ фактически принадлежатъ не англійской, а итальянской сценѣ. Это -- страстныя политически тенденціозныя пьесы, цѣлью которыхъ было -- расшевелить заснувшихъ италіанскихъ патріотовъ и воспламенить ихъ, чтобы всѣ они, какъ одинъ человѣкъ, возстали противъ своихъ притѣснителей. Непосредственно подъ первымъ впечатлѣніемъ своей любви къ графинѣ, написалъ Байронъ и "Мазепу", возлюбленная котораго носитъ ея имя; наконецъ, личность ея фигурируетъ въ двухъ превосходнѣйшихъ женскихъ образахъ, созданныхъ Байрономъ въ этотъ періодъ: въ Адѣ ("Каинъ") и въ Миррѣ ("Сарданапалъ").
Въ графинѣ Гвитчіоли Байронъ отыскалъ воплощеніе того женскаго идеала, который постоянно носился передъ нимъ, но которому никакъ не удавалось ему въ своихъ прежнихъ произведеніяхъ придать естественный обликъ. Онъ самъ однажды сдѣлалъ наивное признаніе лэди Блессингтонъ, какъ ему трудно доставалось созданіе женскихъ идеальныхъ типовъ. "Мнѣ нравятся", говорилъ онъ, "здоровыя, полныя женщины, но онѣ рѣдко обладаютъ красивыми, тонкими пальцами, соотвѣтствующими идеальной женщинѣ. Поэтому, чтобы удовлетворить своей фантазіи, мнѣ приходилось самому создавать себѣ женщинъ и дѣвушекъ, которыя совмѣщали бы въ себѣ всѣ качества, которыя такъ трудно встрѣтить вмѣстѣ. Затѣмъ, я люблю простыхъ, естественныхъ женщинъ, но такія обыкновенно не образованы и почти не знакомы съ изящными манерами, а образованныя и благовоспитанныя очень неестественны. Поэтому мой выборъ останавливался обыкновенно на греческихъ дѣвушкахъ, которыя съ неподдѣльною граціею и наивностью соединяютъ врожденную свободу мыслей и чувствъ". Такая смѣсь была невозможна и неизящна, не носила на себѣ почти никакого отпечатка дѣйствительности и соотвѣтствовала лишь характеру тѣхъ героевъ, которымъ поклонялись эти женщины. Всѣ эпическія произведенія Байрона, начиная съ "Гяура" и кончая "Осадой Коринѳа", отличаются романтическимъ характеромъ и сильно запечатлѣны личностью Байрона. Страсть обоготворялась у обоихъ поколѣній. Всѣ эти герои, выражаясь словомъ Гяура,-- "враки" {Обломки разбитаго корабля.}, опустошенные бурею, но которые любятъ болѣе вращаться среди бурь и непогодъ, чѣмъ прозябать въ спокойной тиши; они любятъ не холодною любовью сѣверныхъ жителей, но ихъ сердца извергаютъ огонь и лаву. Самымъ рельефнымъ представителемъ этихъ героевъ является благородный морской разбойникъ "Корсаръ", который гордо, съ ироніей и презрѣніемъ, относится къ человѣчеству, мстителенъ до жестокости, мучится угрызеніями совѣсти и, вмѣстѣ съ тѣмъ, такъ благороденъ и великодушенъ, что скорѣе самъ готовъ идти на самыя варварскія пытки, чѣмъ убить спящаго врага. Бандитъ, интересный, съ таинственными чертами лица, съ своей театральной позировкой и безграничнымъ рыцарствомъ по отношенію къ дамамъ, онъ какъ бы является байроновскимъ профилемъ къ шиллеровскому Карлу Моору. Его идеалу мужчины мало соотвѣтствовалъ король, правящій по закону въ странѣ и окруженный придворнымъ этикетомъ; послѣднему не доставало романтическихъ дѣяній, свободной жизни на сушѣ и на морѣ. Поэтому Байронъ взялъ главу пиратовъ и къ свойствамъ, вытекавшимъ изъ этого ремесла, присоединилъ нѣжнѣйшія стороны своей собственной души: Корсаръ, привыкшій купаться въ крови, въ ужасѣ отступаетъ передъ молодою султаншей, которая его любитъ, замѣчая у нея на лбу небольшое кровавое пятно, не потому, чтобы онъ могъ содрогаться при видѣ такихъ пустяковъ, но оттого, что самъ Байронъ пришелъ бы въ ужасъ при видѣ подобнаго зрѣлища. Словомъ, всѣ эти юные герои и героини потому такъ особенно нравились толпѣ, что они -- какъ кто-то сильно выразился о нихъ -- "постоянно двигаются, даже тамъ, гдѣ у нихъ нѣтъ и суставовъ". Публика не столько восторгалась пылкою страстью въ лирическихъ моментахъ и неподдѣльными поэтическими перлами, сколько невозможностью движеній, лежавшихъ внѣ человѣческой природы. Это было удивленіе, какимъ обыкновенно награждаетъ публика отважнаго акробата, который выдѣлываетъ разныя неестественныя штуки,-- штуки, отъ которыхъ не трудно сломать себѣ шею.
Но нѣкоторыя отдѣльныя черты этихъ характеровъ приближаются постепенно къ байроновскому идеалу, начинавшему теперь слагаться въ довольно опредѣленный образъ. Непоколебимая твердость Конрада въ несчастіяхъ имѣетъ много сходнаго съ непоколебимостью Манфреда. Онъ такъ же по хочетъ преклонять колѣнъ, какъ Каннъ -- предъ Люциферомъ или Донъ-Жуанъ -- предъ Гюльбеею. Состраданіе къ меньшей братіи, никогда по покидавшее души Байрона, живетъ въ Ларѣ, хотя и выражается здѣсь больше ненавистью къ тиранамъ, а стремленіе къ освобожденію Греціи проглядываетъ въ "Гяурѣ", равно какъ и въ "Осадѣ Коринѳа". Знаменательно то обстоятельство, что самъ поэтъ окончилъ свою жизнь среди тѣхъ людей, подобныхъ которымъ онъ воспѣвалъ. Во всѣхъ этихъ образахъ есть одна реальная черта, которая господствуетъ во всѣхъ произведеніяхъ, примыкающихъ по своему духу къ "Ларѣ,-- реализмъ трагическаго. Юморъ въ "Беппо" -- это форма, подъ которою реализмъ одерживаетъ верхъ надъ театральностью и манерностью въ его идеализмѣ. Сочувствіе къ человѣческимъ страданіямъ, которое мало по малу вытѣсняетъ всякій другой интересъ,-- это форма, въ которой чувство реальной жизни окончательно поглощаетъ собою романтизмъ въ его произведеніяхъ. Чувство это, послѣ разрыва съ Англіей, болѣе обострилось и сдѣлалось реальнѣе, чѣмъ когда-либо прежде. "Шильонскій Узникъ" рисуетъ намъ муки, которыя пришлось вытерпѣть благородному Боннивару, высидѣвшему въ продолженіе шести лѣтъ въ подземельи, прикованнымъ къ каменной колоннѣ на такой короткой цѣпи, что даже прилечь ему было невозможно, между тѣлъ какъ братья его умирали неподалеку отъ него, точно такимъ же образомъ прикованные къ ближайшимъ колоннамъ, и онъ не могъ имъ подать руки помощи въ послѣднюю минуту. Затѣмъ, послѣдовалъ ".Мазепа", произведеніе, написанное въ томъ же духѣ.
Юноша, привязанный къ спинѣ дикой лошади, которая, потрясая косматою гривой, покрытая вся пѣной, вихремъ мчитъ его по лѣсамъ и полямъ; за нимъ -- воспоминанія о пережитыхъ мученіяхъ, впереди -- ужасная неизвѣстность; оторванный отъ любимой дѣвушки, въ такомъ ужасномъ положеніи, онъ мучится передъ нами отъ жажды, ранъ и стыда. До сихъ поръ, Байронъ ограничивался, главнымъ образомъ, изображеніемъ ужасовъ физическихъ страданій; даже тамъ, гдѣ страданія, какъ у Боннивара, представляли духовную сторону и сюжетъ давалъ поводъ къ изображенію героическаго характера, онъ съ особенною любовью останавливался на изображеніи чисто физическихъ страданій. Теперь же, когда въ немъ пробудился энтузіазмъ къ великимъ мученикамъ Италіи, его изображеніе трагическаго приняло болѣе облагороженный видъ. Въ "Пророчествѣ Данте" рисуетъ онъ жребій поэта, полный всяческихъ незаслуженныхъ страданій, и заставляетъ поэта, несправедливо изгнаннаго изъ отечества, воскликнуть: "Вотъ что ожидаетъ людей, подобныхъ мнѣ: въ жизни пытки и безконечная борьба, разбитое, истерзанное сердце и смерть въ одиночествѣ"!