2. Всѣ присутственныя казенныя мѣста, не исключая и судовъ, остаются закрытыми въ продолженіи трехъ дней.
3. Всѣ торговые дома, кромѣ аптекъ, равнымъ образомъ, должны быть заперты, и будутъ приняты строгія мѣры, чтобы не было увеселеній, какими обыкновенно сопровождается празднованіе Пасхи.
4. Всеообщій трауръ устанавливается на 21 день.
5. Во всѣхъ церквахъ должна быть совершена заупокойная панихида.
Данъ въ Миссолунги 10 апрѣля 1821 г.
А. Маврокордато".
Не нужно лучшаго свидѣтельства, чтобы понять впечатлѣніе, какое произвола на всѣхъ близкихъ Байрону вѣсть объ его смерти. Греческое населеніе бѣгало по улицамъ, вздыхая и восклицая: "Умеръ! великій человѣкъ умеръ!" Трупъ Байрона былъ перевезенъ въ Англію, но англійское духовенство отказало пріютить его въ поэтическомъ уголкѣ Вестминстерскаго аббатства. Но выше всякихъ порицаній Англіи и выше всякихъ похвалъ Греціи сохранилось о немъ воспоминаніе на землѣ.
Въ духовной жизни Россіи, Польши, Испаніи и Италіи, Франціи и Германіи сѣмена, которыя онъ посѣялъ своей щедрой рукою, дали богатые плоды. Славянскія націи, находившія въ поэзіи Байрона отголосокъ многихъ своихъ чувствъ и симпатій, пристрастились къ ней, и Пушкинскій "Онѣгинъ", Лермонтовскій "Герой нашего времени" и "Конрадъ Волленродъ" Мицкевича показываютъ, какъ глубоко подѣйствовалъ на этихъ поэтовъ Байронъ своею поэзіей. Романскія племена, прекрасный климатъ и прекрасные грѣхи которыхъ онъ воспѣвалъ, и которыя какъ разъ теперь готовились къ возстанію, съ усердіемъ и энергіею переводили и изучали его произведенія. Испанскіе эмигранты и итальянскіе поэты дружно отозвались на его военный крикъ. Но во Франціи непосредственное вліяніе поэзіи Байрона послѣ его смерти виднѣе всего. Немного недѣль прошло между этимъ событіемъ и переходомъ Шатобріана въ оппозицію, и первымъ дѣломъ послѣдняго послѣ своего низверженія было поступленіе въ члены англійскаго комитета. "Orientales" Виктора Гюго не были бѣгствомъ на востокъ, какъ и восточная поэзія нѣмецкихъ поэтовъ; поэтъ избралъ путь черезъ Грецію и пробылъ долгое время у героевъ борьбы за освобожденіе. Делавинь воспѣлъ Байрона въ чудномъ стихотвореніи, а Ламартинъ написалъ послѣднюю пѣснь къ его "Чайльдъ Гарольду"; Альфредъ де Мюссэ пытался принять наслѣдіе великаго покойника, и самъ Ламенпэ скоро заговорилъ такимъ голосомъ, который во многомъ походилъ на голосъ Байрона. Германія, въ политическомъ отношеніи, была слишкомъ отсталой страной, чтобы изгнанниковъ и эмигрантовъ причислять къ своимъ поэтамъ; ея ученые, въ тихомъ филологическомъ одушевленіи своемъ, видѣли въ возстановленіи Греціи лишь возрожденіе древней Эллады, а поэты, въ родѣ Вильгельма Мюллера и (впослѣдствіи) Альфреда Мейснора, писали чудныя элегіи въ честь Байрона. Писатели еврейскаго происхожденія, въ особенности Берне и Гейне, послѣдній въ лучшихъ произведеніяхъ своихъ: "Зимней Сказкѣ" и "Германія", продолжали дѣло Байрона. Романтизмъ во Франціи и либерализмъ въ Германіи происходили по прямой линіи отъ натурализма байроновской поэзіи.
Натурализмъ въ англійской духовной жизни начинается у Вордсворта любовью къ внѣшней природѣ, сохраненіемъ непосредственнаго чувства и относительнымъ уваженіемъ къ животнымъ, дѣтямъ, мужикамъ и простакамъ. У него онъ мимоходомъ и ошибочно попадаетъ на стезю простого подражанія природѣ. У Кольриджа и еще болѣе у Соути натурализмъ приближается къ современной нѣмецкой романтикѣ, слѣдуетъ за ней въ міръ легендъ и суевѣрія, но успѣшно воздерживается отъ всѣхъ ея наиболѣе дурныхъ сторонъ, благодаря своему естественному обращенію съ романтическимъ матеріаломъ, живому, непосредственному отношенію къ природѣ и ко всѣмъ элементамъ дѣйствительности. Натурализмъ въ народную психологію проникаетъ у Скотта, который изображаетъ живыми красками человѣка, какъ продуктъ извѣстной расы и опредѣленнаго вѣка; у Китса (Keats) онъ овладѣваетъ міромъ чувствъ и держится здѣсь нѣкоторое время, въ нейтральномъ положеніи между спокойнымъ созерцаніемъ природы и проповѣдываніемъ естественнаго евангелія И естественныхъ правъ. Онъ становится эротическимъ и либерально-политическимъ у Мура, котораго печальный видъ родного острова переноситъ въ лагерь свободныхъ идей. У Лэндора онъ выступаетъ, какъ свободный языческій гуманизмъ, но черезчуръ страшный и гордый, и потому не могущій привиться къ Европѣ. У Шелли натурализмъ превращается въ пантеистическія грезы о природѣ и въ поэтическій радикализмъ, который располагаетъ чудными поэтическими средствами; но его космическій и отвлеченный характеръ, въ соединеніи съ тѣмъ обстоятельствомъ, что направленіе это оказалось не по плечу читателямъ, были причиною, что пѣснь его явилась гласомъ вопіющаго въ пустынѣ, и Европа даже не почувствовала, какимъ поэтомъ владѣетъ она и какого теряетъ въ Шелли. Но, подобно Ахиллу, который поднимается послѣ того, какъ сжегъ трупъ Патрокла, съ тѣмъ большею силою подымаетъ теперь свой голосъ Байронъ послѣ смерти Шелли. Европейская поэзія протекала соннымъ и тихимъ потокомъ, и кто шелъ по его берегу, находилъ немногое, на чемъ могъ-бы остановить свое вниманіе. Но вотъ, какъ продолженіе потока, возникла поэзія, передъ которой почва такъ часто подавалась, что вода стала падать каскадами -- потокъ вѣдь чаще всего замѣчаютъ въ томъ именно мѣстѣ, гдѣ его волны образуютъ водопадъ. Здѣсь у Байрона увидали, какъ потокъ лѣнится и кипитъ, и услыхали, какъ онъ шумитъ, подобно музыкѣ, и посылаетъ къ небу свои звучныя пѣсни. Здѣсь забила вверхъ поразительно прекрасная влага чистымъ ключомъ, завертѣла вихремъ удовольствій, разбиваясь и разбивая все, что ни попадалось на пути, способная современемъ продолбить даже скалы. И среди водопада стояла, какъ изобразилъ Байронъ въ "Чайльдъ Гарольдѣ" (IV, 72), чудная Ирида, сіяющая великолѣпіемъ радуги, символъ гармоніи, мира и наслажденія свободой, Ирида для многихъ незамѣтная, но видимая каждому, у кого надъ головою солнце и кто стоитъ прямо, Байронъ возвѣстилъ Европѣ лучшіе дни.