Переводъ съ датскаго Р. Тираспольской.
1) Георгъ Брандесъ, мѣсяца за 3 до смерти Ибсена приглашенный обществомъ студентовъ въ Христіаніи, прочелъ здѣсь этотъ докладъ при огромномъ одобреніи публики.
Надъ писателемъ, который пишетъ не на общераспространенномъ языкѣ, обыкновенно тяготѣетъ проклятіе. Таланту хотя бы и третье степенному, но имѣющему въ своемъ распоряженіи языкъ широко pаcпространенный, гораздо легче быть признаннымъ, чѣмъ первоклассному генію, -- котораго читаютъ въ переводѣ. Въ этомъ случаѣ всѣ его художественныя особенности, тонкости и красоты утериваются даже и тогда, когда онъ пишетъ въ прозѣ.
Затѣмъ, если онъ переведемъ, оказывается, что онъ писалъ для кучки знатоковъ и любителей, что онъ вхожъ лишь въ то общество, къ которому самъ принадлежитъ, но что онъ чуждъ широкимъ массамъ всего свѣта; оказывается. что его произведенія подходятъ подъ уровень сознанія тѣхъ, среди которыхъ онъ выросъ и для которыхъ писалъ, но не отвѣчалъ запросамъ громаднаго большинства.
И если Генрику Ибсену удалось обойти эти помѣхи, то, во-первыхъ, потому, что его позднѣйшія драматическія произведеніи написаны въ прозѣ, короткими, опредѣленными репликами, легкими для перевода, причемъ, если произведеніе и теряло, то въ не значительной степени.
А, во-вторыхъ, потому, что, по мѣрѣ своего развитія, онъ все меньше и меньше писалъ исключительно для сѣвера, но работалъ, имѣя въ виду читателей всего міра. Онъ мало интересовался внѣшней правдоподобностью. изображая, напр., на сценѣ замокъ Росмерехольмъ, тогда какъ въ Норвегіи замковъ вообще не существуетъ. И, наконецъ, потому, что въ своемъ искусствѣ онъ перешагнулъ предѣлы времени.
Наиболѣе видные нѣмецкіе драматурги до него, какъ напр., Фридрихъ Геббель, были лишь его предтечами.
Французскіе драматическіе писатели, которые въ молодости Ибсена владычествовали на сценѣ -- Александръ Дюма, Эмиль Ожье, совершенно устарѣли въ сравненіи съ Ибсеномъ.
Изъ произведеній Дюма осталось въ памяти только одна изъ его позднѣйшихъ вещей: "Визитъ брачной четы", при чемъ ее разсматриваютъ исключительно со стороны ея сценичности.
"Знатная дама ожидаетъ визита своего прежняго любовника, который бросилъ ее и женился. Онъ является и представляетъ ей свою молодую жену. Согласно сдѣланному уговору съ дамой, другъ ея дома изображаетъ посѣтителю его бывшую любовницу, какъ необыкновенно легкомысленное существо, съ цѣлымъ рядомъ грѣшковь. Это сообщеніе дѣйствуетъ на молодого супруга такъ, будто его посыпали перцемъ; онъ снова влюбляется въ даму, рѣшается броситъ ради нея жену и ребенка и образумливается только послѣ того, какъ узнаетъ, что ему разсказали неправду. Зачѣмъ жить ему съ этой порядочной женщиной, когда у него имѣется своя собственная?" И такимъ-то образомъ обнаруживается его нравственное убожество. Вотъ какъ понимали интригу въ доброе старое время: кто-нибудь что-нибудь выдумывалъ и на это реагировали.