Послѣ драмы "Фру Ингеръ изъ Эстрота", съ ея искусственной интригой, Ибсенъ не прибѣгаетъ уже больше въ своихъ произведеніяхъ къ подобнаго рода сплетеньямъ. Вездѣ у него предъ зрителемъ фигурируетъ внутреннее существо человѣка. Поднимается занавѣсъ и мы видимъ отпечатокъ своеобразной личности. Во второй разъ поднимается занавѣсъ, мы узнаемъ ея прошлое и, наконецъ, въ третій разъ предъ нами раскрываются глубочайшія основы ея характера.
У всѣхъ его главныхъ дѣйствующихъ лицъ гораздо болѣе глубокія перспективы, чѣмъ у героевъ другихъ современныхъ ему поэтовъ, и это развертывается предъ нами безъ малѣйшей искусственности. Его техника совершенно новая: никакихъ монологовъ, или не идущихъ къ дѣлу репликъ, -- у Дюма и Ожье встрѣчается и то, и другое, и мы должны напрягать все вниманіе, чтобы разобраться въ нихъ. Герои драмъ этихъ писателей всегда люди съ простыми, несложными характерами, взять хотя бы наиболѣе оригинальнаго изъ нихъ Гибонера -- Ожье, которыя представляетъ дальнѣйшее развитіе "Племянника Рамо". Дидро. И возьмемъ для сравненія Сольнеса! Какая мощность въ его фигурѣ, какая глубокая своеобразность! Онъ убѣжденъ, что его желанія имѣютъ дѣятельную силу (онъ привлекаетъ этимъ къ себѣ Кайю Фрели; производитъ впечатлѣніе на Гильду тѣмъ, что цѣловалъ ее, когда она была ребенкомъ). Въ томъ, что Алина относится къ нему несправедливо и мучаетъ его неосновательною ревностью, онъ находитъ благотворное самобичеванье, такъ какъ страдаетъ изъ за нея по своей собственной винѣ и въ то же время онъ едва выноситъ ея близость. У него отъ природы всѣ задаткяибыть геніемъ, но ему кажется, что всѣ окружающіе принимаютъ его за сумашедшаго. Онъ чувствуетъ себя богатымъ идеями, но боится молодежи и перемѣны во вкусахъ. Онъ въ одно и тоже время символъ универсальности, старѣющійся геній и индивидуумъ съ безчисленными странностями, доходящими до того, что, не имѣя дѣтей, онъ имѣетъ для нихъ дѣтскую.
Послѣ Ибсена нельзя уже писать такъ, какъ писали до него, тѣмъ, кто желаетъ стоять на высотѣ драматическаго искусства. Онъ довелъ требованія характеристики и драматической техники до небывалой до него высоты.
Большая часть того, что создано сѣверомъ въ литературѣ и искусствѣ, утеряно для европейской культуры. Между тѣмъ, какъ многія свѣтила нашей науки, какъ напр. Тихо Брахе, Линней, Берцеліусъ, Абель и скульпторъ Торвальдсемъ, получили извѣстность далеко за предѣлами своей родины, про представителей изящной литературы это можно сказать лишь про очень немногихъ. Гольбергъ почти неизвѣстенъ, несмотря на его Эразмуса Монтануса; Бельманъ Генерь и Рюнебергъ вовсе неизвѣстны; Тегнеръ извѣстенъ только въ Германіи и Англіи благодаря своему циклу романсовъ. Аидерсевъ извѣстенъ въ Германіи и славянскихъ земляхъ своими дѣтскими сказками; Якобсенъ пріобрѣлъ художественное вліяніе въ Германіи и Австріи.
И это все.
Несправедливость литературной судьбы представляется почти чѣмъ то неизбѣжнымъ, и Данія съ большимъ правомъ, чѣмъ кто-либо, можетъ жаловаться на эту несправедливость, такъ какъ даже такой глубокій и самобытный талантъ, какъ Серенъ Киркегордъ остался неоцѣннымъ и непонятнымъ. Между прочимъ, благодаря особенному стеченію обстоятельствъ, эта несправедливость послужила на пользу великому драматургу Норвегіи. Такъ какъ Киркегордъ былъ Европѣ неизвѣстенъ, Генрикъ Ибсенъ явился для нея самымъ оригинальнымъ и самымъ великимъ. Въ этомъ образѣ онъ выступилъ передъ нашей высокой культурной Европой вдругъ, такъ какъ она не знала ближайшаго вдохновителя его таланта.
Но Генрикъ Ибсенъ, конечно, сполна заслужилъ обращенные на него взоры. Съ нимъ вмѣстѣ въ первый разъ проникаетъ скандинавскій сѣверъ въ исторію развитія европейской литературы. Вѣдь не въ томъ дѣло, чтобы стало извѣстнымъ то, а не другое имя, но въ томъ, чтобы тотъ или иной произвелъ на массы несомнѣнное вліяніе. А для этого требуется, чтобы личность обладала твердостью и остротой, сверкающими на подобіе брилліантовъ. Только такимъ образомъ вооруженный человѣкъ можетъ начертать свое имя на скрижали вѣковъ.
-----
Въ послѣдній разъ я видѣлъ Ибсена больше 3-хъ лѣтъ тому назадъ, въ Христіаніи. Увидѣть его снова было и радостно, и грустно въ одно и тоже время. Съ тѣхъ поръ, какъ у него былъ ударъ. работа стала для него невозможной, хотя умъ его и оставался все еще яснымъ. Поразительная мягкость смѣнила прежнюю строгость; онъ сохранилъ всю тонкость чувства и сталъ какъ будто еще cepдечнѣе, но общее впечатлѣніе, которое онъ производилъ, было впечатлѣніе слабости. Съ тѣхъ поръ онъ быстро пошелъ на убыль. И чего онъ не перестрадалъ за это время? 25 лѣтъ тому назадъ онъ заставилъ своего Освальда въ "Привидѣніяхъ" сказать: "Никогда не быть больше въ состояніи работать, никогда -- никогда; быть живымъ мертвецомъ! Мама, можешь ли ты представить себѣ что-либо болѣе ужасное"? И вотъ впродолженіе шести лѣтъ это было его собственной участью.
Я зналъ его долго. Съ апрѣля 1866 г. мы находились съ нимъ въ перепискѣ, увидѣлъ же я его въ первый разъ 35 лѣтъ тому назадъ. Когда мы съ нимъ встрѣтились, на его долю выпалъ первый литературный успѣхъ за его "Бранда". И хотя онъ не быхъ разсматриваемъ тогда, какъ поэтъ первоклассный, но во всякомъ случаѣ, какъ таковой. Единственный тогда читаемый критикъ въ Данія и Норвегіи, почитавшій своимъ долгомъ нѣкоторымъ образомъ похвалить Ибсена, восклицалъ тѣмъ не менѣе: "и это теперь называется поэзіей!"