Тэнъ вначалѣ, какъ и Ибсенъ, быль мятежнымъ умомъ и произвелъ въ первые 40 лѣтъ своей жизни революцію во французской умственной жизни. Но съ теченіемъ времени онъ все больше и больше дѣлался тѣмъ, чѣмъ Ибсенъ быль въ своемъ зрѣломъ возрастѣ -- ненавистникомъ революціи, которая выравниваетъ, производитъ нивеллировку, чтобы унизить и убить все выдающееся.
Объектомъ презрѣнія какъ для Ибсена, такъ и для Тзна, служитъ представляющее собою демократію большинство, которое по опредѣленію Ибсена всегда не право.
Тамъ политически болѣе консервативенъ, чѣмъ Ибсенъ; идеаломъ для него служило политическое положеніе въ Англіи; сохраненіе накопленныхъ въ прошломъ цѣнностей и широкое развитіе мѣстныхъ самоуправленій.
То, что Ибсену представлялось вполнѣ яснымъ, это -- что доктрина сама по себѣ значитъ очень мало, какое бы названіе она ни носила: конституціонализмъ, демократія, или какое иное. Дѣйствительныя перемѣны наступаютъ лишь тогда, когда сами люди становятся иными. Вотъ понятіе, на которомъ, по его мнѣнію, основывается здоровью радикализмъ. Соціалистъ можетъ быть себялюбивѣе, чѣмъ индивидуалистъ, а консерваторъ большимъ разрушителемъ общественнаго строя, чѣмъ радикалъ. Суть дѣла не въ этикетѣ на бутылкѣ, а въ томъ винѣ, которое въ ней. То же или иное ученіе, къ которому себя причисляютъ, не есть вино, но лишь этикетъ. Однако, на Ибсена не надо смотрѣть какъ на мыслителя, въ особенности политическаго. Тэнъ былъ мыслителемъ -- Ибсенъ борцомъ.
Толстой, несмотря на всю свою величину, мыслитъ узко; онъ не признаетъ Тэна и презираетъ Ибсена, какъ поэта, лишеннаго смысла. Онъ также, какъ и Ибсенъ, революціонеръ, разрушитель общественныхъ предразсудковъ и проповѣдникъ новаго общественнаго строя внѣ государства. Они встрѣчаются въ анархическомъ, враждебномъ государству взглядѣ, но въ то время, какъ у Ибсена направленіе ума имѣетъ аристократическія тенденціи, Толстой вѣритъ въ равенство. Толстой проповѣдуетъ евангельскую любовь, Ибсенъ самонаслажденіе одиночества.
Есть также у Ибсена нѣсколько общихъ основныхъ чертъ съ Ренаномъ, который старше его нѣсколькими годами, и котораго онъ почти не читалъ; также мало, какъ и Тэна.
Фраза Ибсена: "я только спрашиваю, не мое призваніе отвѣчать" -- извѣстнымъ образомъ относится и къ тонкому мыслителю Ренану и его сомнѣвающемуся уму. И тотъ и другой, какъ рѣдко кто, будятъ жизненныя силы: Ренанъ очаровывая, Ибсенъ устрашая.
Прозоръ обратилъ вниманіе на то сходство, которое замѣчается въ мысляхъ ибсеновскаго Бранда и въ юношескомъ произведеніи Ренана "Будущее науки". Ренанъ требовалъ единства и цѣльности человѣческаго существа, говоря, что цѣль, которую долженъ себѣ ставить человѣкъ не въ тонъ, чтобы знать, чувствовать, фантазировать, но въ томъ, чтобы быть человѣкомъ въ полномъ смыслѣ этого слова; тѣ же мысли встрѣчаемъ мы у Бранда.
Брандъ говоритъ, что церковь, надъ которой разстилается небесный сводъ, не имѣетъ ни стѣны, ни границъ; тоже, въ иныхъ нѣсколько выраженіяхъ, говоритъ и Ренанъ: старую церковь должна замѣнить новая и величайшая. Одна религіозная догма должна уступить мѣсто другой, одинъ родъ божества -- другому, такъ какъ истинное происхожденіе міра неизмѣримо выше всего того, что намъ говорить о немъ наше жалкое воображеніе, безъ котораго мы не можемъ представить себѣ хода вселенной -- мысли, встрѣчаемыя нами у Ибсена въ "Императорѣ и галилеянинѣ" и въ "Брандѣ". Ренанъ, какъ и Ибсенъ, знаетъ третье царство, въ которомъ сливаются во едино язычество и христіанство.
Кромѣ Тэна и Толстого -- ровесниковъ Ибсена и Ренана, который нѣсколько его старше, есть еще одинъ великій, но значительно болѣе молодой, котораго можно сравнить съ Ибсеномъ, хотя этотъ послѣдній никогда не читалъ его книгъ, а онъ одну изъ слабѣйшихъ ибсеновскихъ вещей, "Столпы общества".