Но когда-нибудь такъ будетъ. Это положительно такъ будетъ. Но все же будетъ ли такое? Будетъ ли такое?
Ахъ, дорогая Фрекенъ {Барышня.}, простите.-- Вы такъ очаровательно пишите въ своемъ послѣднемъ -- нѣтъ, нѣтъ, Боже упаси -- въ своемъ предыдущемъ письмѣ: такъ очаровательно: "но для васъ я не Фрекенъ". Итакъ, дорогое дитя -- потому что это вы для меня во всякомъ случаѣ -- скажите-ка, помните вы, что мы разъ говорили о глупости и сумасшествіи. Или, правильнѣе сказать, я говорилъ объ этомъ цѣлую кучу. Тогда вы, дорогое дитя, взяли на себя роль учителя и запѣли тихо, мелодически, съ вашей дальнозоркостью, что всегда между глупостью и сумашествіемъ была разница. Ну, конечно, объ этомъ я раньше имѣлъ представленіе. Но этотъ эпизодъ, какъ и все прочее, остался у меня въ памяти. Такъ какъ я снова и снова раздумываю: было ли то глупостью, или сумашествіемъ, что мы сошлись? Или это было настолько же глупостью, какъ и сумашествіемъ. Или же это не было ни тѣмъ, ни другимъ?
Я надѣюсь, что послѣднее и есть единственно вѣрное.
Это просто на просто была естественная необходимость. И одновременно то былъ фатумъ. Думаете ли вы, что это было необходимо?
Въ настоящее время я этого не думаю. Я полагаю, что вы меня какъ слѣдуетъ поймете и отдалите мнѣ справедливость.
Тысячу разъ спокойной ночи. Всегда вамъ преданный
Г. И.
V.
Мюнхенъ, 29-го октября, 1889 г.
Каждый день я собирался написать вамъ нѣсколько словъ. Я хотѣлъ также приложить мой новый портретъ, но онъ еще не готовъ. Итакъ я это письмо уйдетъ безъ портрета. Вы знаете по собственному опыту, что при извѣстныхъ обстоятельствамъ сниматься представляетъ большое затрудненіе. Какъ, однако, мило вы пишете. Прошу васъ писать мнѣ нѣсколько строкъ, каждый разъ, какъ у васъ найдется свободные, ненужные вамъ самой полчаса.