Даже и люди, мало читавшіе или совсѣмъ ни читавшіе Флобера, знаютъ, что въ 1856 году онъ надѣлалъ много шума своимъ романомъ "Madame Bovary" не только въ Парижѣ, но и въ цѣлой Европѣ. Противъ него былъ возбужденъ глупый процессъ; прокуроръ обвинялъ писателя въ безнравственномъ направленіи, но присяжные оправдали его. Впрочемъ этимъ обстоятельствомъ нельзя объяснить вполнѣ того вниманія, которое возбуждено было въ обществѣ появленіемъ новаго самобытнаго таланта. Но какъ и всѣ литературные опыты, открывающіе собою новые пути, книга Флобера показалась странною, даже озадачила многихъ. Она рѣзео противорѣчила прежнему направленію. Сравнивая это произведеніе съ прежними, окрашивали себя: неужели это -- поэзія? Нѣкоторымъ она больше напоминала трактаты по анатоміи и хирургіи. Даже гораздо позднѣе, слышалось въ литературныхъ парижскихъ кружкаъъ, оставшихся вѣрными старому взгляду на поэзію: "Благодаримъ, за счастіе быть скелетомъ г. Флобера!" Автора назвали крайнимъ реалистомъ, находя въ его романахъ одинъ холодный, неумолимый анализъ обыденной жизни, славнымъ образомъ ея печальной стороны.
На первый разъ не замѣтили, что этотъ физіологъ высказалъ объективное, чрезвычайно образное и характерное "міросозерцаніе, раскрывая совсѣмъ иной міръ, чѣмъ міръ романа."
Публика, мало знакомая съ литературою, не поняла, что характеристика провинціальнаго быта съ его невзгодами, жалкими заблужденіями и печальною смертью была написана слогомъ гладкимъ какъ стекло и дѣйствовавшимъ на слухъ какъ музыкальная мелодіи. Въ глубинѣ произведенія скрывался лирикъ, и порою читатель слышалъ пламенныя рѣчи.
Въ ту эпоху поколѣніе, родившееся между 1820 и 1830 годами, заняло господствующее положеніе въ литературѣ и заявляло себя строгимъ анализомъ, дѣйствительности. Новое поколѣніе отвернулось отъ философскаго идеализма и романтизма; и бойко, размахивало ножомъ анализа.
Въ томъ же году, когда вышелъ въ свѣтъ романъ "Madame Bovary", Тэнъ въ сочиненіи "Les philosophes franèais da XIX siècle", разбиралъ господствующее ученіе спирітуалистовъ. Онъ показалъ все ничтожество Кузена, какъ мыслителя, заявилъ не горячась, не нападая на романтиковъ, что Гюго и Ламартинъ -- классики, которыхъ молодежь будетъ читать скорѣе изъ любопытства, чѣмъ по сочувствію, такъ какъ они отъ нея столь же далеки, какъ Шекспиръ и Расинъ. Они -- дивные и почтенные представители великой, но уже минувшей эпохи. А другъ его Сарсэ немного позже помѣстилъ въ Figaro статью, прославленную до небесъ Ванвилемъ, ученикомъ великихъ романтиковъ, и жестоко осмѣянную противниками. Вся суть ея сводилась жъ возгласамъ: "Впередъ, друзья мои! Долой романтизмъ! Вольтеръ и нормальная школа!".
Въ области драмы оппозиція противъ романтизма потерпѣла, повидимому, неудачу въ небольшой, но бездарной пьесѣ "Book da bon sens". Понсаръ и его друзья долго не могли оправдать ожиданіе читателей. Но новѣйшіе драматурги-реалисты именно въ этотъ моментѣ примкнули къ нимъ. Ожье, посвятившій свои первыя произведенія Понсару и въ началѣ державшійся его сентиментально-буржуазнаго направленія, въ 1856 году вступилъ на новый путь и яркими красками. изображалъ только-что минувшую эпоху. Болѣе смѣлый и бойкій Дюма указалъ ему это направленіе и, несмотря на все свое уваженіе къ тему поколѣнію, къ которому принадлежалъ его отецъ, принялся прямо и мѣтко осмѣивать романтическіе идеалы. Укажемъ на роли Нанжака въ пьесѣ "Le demi-monde" и де-Монтенегра въ "L'ami des femmes". Вотъ что говорить де-Монтенегръ, смущенный преимуществами Ріона: "Vous êtes un physiologiste monsieur". Въ сущности это единственный аргументъ, который старшее поколѣніе могло выставить противъ нападокъ младшаго.
Ожье родился въ 1820 г., Дюма въ 1824 г., Сарсэ и Тэнъ въ 1828 году. Авторъ романа "Мадамъ Бовари", явившійся на свѣтъ въ 1821 году, очевидно имѣлъ людей, родственныхъ себѣ по духу между ближайшими сверстниками. Но онъ отличался отъ нихъ тайною и непоколебимою вѣрою въ идеалы стараго поколѣнія и съ ними же на ряду такъ безпощадно нападалъ на уродливыя проявленія ихъ, что его прямо причисляли къ кружку анти-романтиковъ.
Своимъ суровымъ и холоднымъ тономъ Флоберъ напоминаетъ Мериме, одиноко стоявшаго въ средѣ прошлаго поколѣнія, и многіе дѣйствительно видѣли въ немъ второго Мериме, только, болѣе содержательнаго. Въ немъ прежде всего поражало то, что онъ былъ хладнокровный поэтъ. И эти два качества: поэтъ и хладнокровный, дотолѣ исключавшія другъ друга, явились въ сочетаніи еще только у Мериме.
Но при болѣе пристальномъ изученіи обоихъ писателей оказалось, что хладнокровіе Мериме было совсѣмъ инаго рода, чѣмъ хладнокровіе Флобера,-- Мерине разработываеть романтическіе сюжеты вовсе не въ романтическомъ, а въ сухомъ и сжатомъ стилѣ. У него тонъ и стиль вполнѣ гармонируютъ; между собою: тонъ ироническій, а стиль сухой, чуждый всякихъ образовъ. Но этому рѣзко противорѣчивъ дикій и страстный характеръ содержанія.
Напротивъ у Флобера сюжетъ въ полномъ согласіи съ тономъ: съ несравненно сильнѣйшею ироніей разоблачаетъ онъ всю пустоту и глупость извѣстной среды. Но содержанію и тону у него не соотвѣтствуетъ слогъ. Флоберъ чуждъ сухаго раціонализма Мериме; слогъ его цвѣтистъ и мелодиченъ. Поэтъ накидываетъ расшитый золотомъ покровъ на всѣ тѣ пошлыя и грустныя картины, которыя онъ рисуетъ. Если читать его произведеніе вслухъ, то удивишься музыкальности его прозы. Въ слогѣ его кроется тысяча тайнъ мелодіи. Авторъ смѣется надъ человѣческими слабостями, надъ безсильными стремленіями и порывами, надъ самообольщеніемъ и самодовольствомъ, и все это составляетъ какъ бы акомпаниментъ къ музыкѣ органа. Хирургъ безпощадно совершаетъ свои кровавыя операціи, а между тѣмъ лирикъ, поклонникъ красоты, горько рыдаетъ въ акомпаминентѣ. Вотъ, напримѣръ, поэтъ выводитъ деревенскаго аптекаря съ его полуневѣжественною болтовней, описываетъ поѣздку въ дилижансѣ или старый колпакъ, и его описанія блеститъ яркостью и свѣжестью красокъ, какъ золото, а стройная постановка фразъ придаетъ всему этому крѣпость бронзы. Каждая тирада строго замкнута въ себѣ, и самъ Флоберъ чувствовалъ, что если гдѣ-нибудь выбросить хоть два слова, то все рухнетъ. Точныя очертаній образовъ, металлическая звучность фразъ, округлость и полнота рѣчи придавали его повѣствованію удивительную прелесть картинности и комизма.