Натура Флобера, очевидно, была двойственная. Она состояла изъ двухъ элементовъ, взаимно дополнявшихъ другъ друга. Элементы эти -- пылкая ненависть ко всякой глупости и безграничная любовь къ искусству.
Ненависть его, какъ чаете бываетъ, неуклонно преслѣдовала свои жертвы. Глупость всѣхъ родовъ, какъ, наприм., неразуміе, тупость, суевѣріе, чванство и лицемѣріе -- тянули его къ себѣ съ силою магнита, возбуждали и вдохновляли. Онъ изображалъ ихъ со всѣми подробностями, находя занимательными даже въ тѣхъ случаяхъ, когда другіе не находили въ нихъ ничего ни любопытнаго, ни забавнаго. Онъ не шутя составлялъ сборники разныхъ глупостей, записывалъ подробности безтолковыхъ процессовъ, берегъ массы пошлыхъ рисунковъ: У него былъ сборникъ плохихъ стиховъ, написанныхъ исключительно врачами. Онъ дорожилъ всякимъ документомъ человѣческой глупости. Онъ въ своихъ произведеніяхъ только то и дѣлалъ, что мастерскою рукой созидалъ памятники человѣческой ограниченности и ослѣпленію, нашимъ бѣдствіямъ, по скольку виною ихъ было безразсудство. И не была ли въ его глазахъ вся всемірная исторія лишь исторіей человѣческой глупости? Его вѣра въ прогрессъ -человѣчества была крайне шатка. Большинство, даже читающая публика -- были въ его глазахъ свѣчнымъ глупцомъ, чуждымъ всякой личности". Попробуемъ найти подходящій эпитетъ дли этой стороны его воззрѣній, опредѣлить ее однимъ изъ столь ходячихъ вообще, но столь ненавистныхъ ему словъ на Мы. будемъ не совсѣмъ правы, назвавъ его пессимистомъ ила нигилистомъ. Вѣрнѣе всего будетъ слово имбециллистъ.
Рядомъ съ этимъ неутомимымъ гоненіемъ на глупость, ожесточеніе котораго крылось за объективностью разсказа, мы видимъ у Флобера страстную любовь въ литературѣ. Но послѣдняя имѣла для него значеніе лишь подъ условіемъ красоты формъ и гармоніи. Литература была для него высшимъ искусствомъ. Въ литературномъ трудѣ онъ всегда стремился въ совершенству, и это-то стремленіе сначала долго налагало на уста его печать молчанія, потомъ сдѣлало его художникомъ, а подъ конецъ рано линіею его производительной силы. Онъ всего больше страдалъ отъ пошлости при изображеніи обыденной жизни, поэтому старался при обработкѣ сюжетовъ нѣсколько облагородить содержаніе. А такъ какъ преобладающимъ свойствомъ писателя, по его мнѣнію, должна быть пластичность, то онъ и стремился главнымъ образомъ къ наглядности. Онъ самъ это высказалъ въ одномъ мѣстѣ и при изученіи его произведеній это всюду замѣтно.
Уже въ первомъ произведеніи Флобера ярко отпечатлѣлись всѣ характеристическія особенности его слога.
Прочтите, напр., то мѣсто въ романѣ "Мадамъ Бовари", гдѣ Эмма, еще дѣвушка, идетъ въ двери за Бовари послѣ докторскаго визита къ отцу: "Она всегда провожала его до первой ступеньки лѣстницы. Если лошадь еще не подавали то она оставалась съ нимъ. Они простились, больше не говорили; свѣжій вѣтерокъ обдувалъ ее, приподнимая удивительно мягкіе волосы у нея на затылкѣ или плотно прижималъ къ бедрамъ ленты ея фартука, развивавшіяся на подобіе флаговъ. Разъ, во время оттепели, вода падала съ коры деревьевъ, росшихъ на дворѣ, и снѣгъ таялъ на крышахъ зданій. Она стояла на порогѣ, потомъ сходила за зонтикомъ и раскрыла его. Темнозеленый шелковый зонтикъ, сквозь который просвѣчивало солнце, бросалъ мелькающіе проблески свѣта на бѣлую кожу ея лица. Она улыбалась, выглядывая изъ-подъ него, лелѣемая лѣтнимъ тепломъ, слышно было, какъ дождевыя капли съ шумомъ падали одна за друтою на растянутое полотно".
Такой ничтожный случай, какъ прощаніе, получаетъ для насъ интересъ благодаря тому, что авторъ съ любовью обработалъ всѣ подробности его. Сцена обычнаго прощанья какъ бы пріобрѣтаетъ нѣкоторую индивидуальность, такъ какъ выбранъ одинъ день, въ который, впрочемъ, не случилось ничего особеннаго. Отчетливость, съ которою изображена эта повседневная сцена, придаетъ ей значеніе весьма цѣнной картины. Мы находимъ въ ней все Доступное вмѣстѣ и зрѣнію, я слуху, и образы, и жизнь.
Или припомните то мѣсто, гдѣ Эмма послѣ свадьбы влюбляется въ первый разъ.
"Эмма похудѣла; щеки ея блѣдны, лицо вытянулось. Съ своими черными волосами, разбитыми на широкія гладкія пряди, съ большими глазами, прямымъ носомъ, порхающею походкою, постоянно безмолвная, она какъ будто парила надъ жизнью, не касаясь ея, и носила на челѣ неясные слѣды высокаго предназначенія. Она была такъ печальна и спокойна, такъ кротка и сдержанна, что близъ нея человѣкъ чувствовалъ себя подъ обаяніемъ тяжелыхъ чаръ, подобно тому, какъ дрожишь въ церкви, когда ароматъ цвѣтовъ сливается съ холоднымъ вѣяніемъ отъ мрамора".
Сравненіе ново, мѣтко и кратко. Въ разсказчикѣ виденъ поэтъ. Это еще яснѣе обнаруживается далѣе.
"Городскія дамы удивлялись ея бережливости, паціенты -- ея вѣжливости, бѣдные -- ея добротѣ. Но въ ней кипѣли страсти, ярость и ненависть. Подъ этимъ платьемъ съ прямыми складками билось тревожное сердце и эти столь цѣломудренныя уста не разглашали его мученій. Она: была влюблена въ Леона... Она слѣдила за каждымъ его шагомъ; она пристально всматривалась въ его лицо; она выдумывала цѣлую исторію, чтобъ имѣть предлогъ ходить къ нему въ комнату. Она считала счастливою аптекаршу, потому что она спала подъ одною крышей съ нимъ, и ея мысли постоянно стремились къ его дому, подобно голубямъ "Золотаго Льва", которые всегда слетаются туда -- купать свои розовыя ножки и бѣлыя крылушки въ водѣ водостоковъ".