Georg Brandes: "Die Litteratur des XIX Jahrhunderts in ihren dauptströmungen". V. I. "Die romantische Schule in Frankreich").
I.
Въ то время, какъ литературно-критическіе труды Теофиля Готье {О Теофилѣ Готье см. тамъ же: "Die romantische Schule in Frankreich", стр. 386--350.}, хотя они и составляютъ такую значительную долю въ его произведеніяхъ, разсматриваемыхъ въ совокупности, почти уже забыты въ сравненіи съ тѣмъ, что онъ создалъ въ другой области, одинъ изъ его современниковъ, бывшій, подобно ему, поэтомъ и критикомъ и имя котораго при жизни ихъ обоихъ часто называлось рядомъ съ его именемъ, имѣлъ противуположную участь. Мѣсто, постепенно пріобрѣтенное Сентъ-Бёвомъ въ качествѣ критика, было такъ высоко, что заслонило предъ потомствомъ его поэтическія и болѣе крупныя историческія произведенія. Какъ поэтъ, Сентъ-Бёвъ обладалъ тонкимъ и оригинальнымъ талантомъ, но, какъ критикъ, это былъ умъ, составляющій эпоху, это былъ одинъ изъ тѣхъ, которые призываютъ къ жизни самостоятельный методъ и полагаютъ основаніе особому виду искусства. О немъ можно сказать, что, какъ новаторъ въ своей области, онъ имѣлъ еще болѣе значенія, чѣмъ остальные писатели того періода въ своей сферѣ, такъ какъ до Гюго не существовала новѣйшая лирика, но до Сентъ-Бёва не было, въ болѣе строгомъ смыслѣ, новѣйшей критики. Во всякомъ случаѣ, онъ преобразовалъ критику, какъ Бальзакъ преобразовалъ романъ. Въ послѣдніе года своей жизни онъ достигъ неоспоримаго авторитета; однако, лишь въ тѣ четырнадцать лѣтъ {"Die romantische Schule in Frankreich" вышла въ 1883 г.}, которые прошли со времени его смерти, его значеніе было настоящимъ образомъ понято образованными людьми и за предѣлами Франціи. Превосходный знатокъ французской литературы, Карлъ Гиллебрандъ назвалъ его самымъ выдающимся умомъ всего періода,-- сужденіе, которое можетъ показаться нелѣпымъ только тѣмъ, кто ставитъ критику, какъ критику, ниже драмы или лирики; но это, думается мнѣ, устарѣлый способъ воззрѣнія. Для писателя высочайшее искусство то, въ которомъ онъ можетъ дать самое полное развитіе своей природѣ, и если, безъ сомнѣнія, существуютъ разряды умовъ, то все же крайне сомнительно существованіе различныхъ степеней между видами искусства, тѣмъ болѣе, если производительный умъ преобразовалъ видъ искусства, наложивъ на него свою особенную, почти личную печать. По крайней мѣрѣ, вѣрно то, что по отношенію къ умственной дѣятельности (не только къ разсудочной способности) Сентъ-Бёвъ былъ безусловно выше всѣхъ въ поколѣніи 1830 гг. Его особенность заключается въ слѣдующемъ: это былъ умъ, понимавшій и выяснявшій , множество другихъ умовъ. Если, тѣмъ не менѣе, я не могу признать за нимъ преимущества надъ остальными выдающимися личностями той группы, то это зависитъ отъ односторонности его способностей. Какъ ни былъ обширенъ его кругозоръ, ему недоставало общаго взгляда. Рѣдкій историкъ и мыслитель былъ менѣе систематиченъ. Это свойство имѣло, конечно, свою хорошую сторону. Благодаря тому, что онъ былъ свободенъ отъ систематичности, онъ сохранилъ свѣжесть; это давало ему возможность постоянно видоизмѣняться и обновляться. Такимъ образомъ, онъ, возбудившій въ 1827 г. вниманіе Гёте своими первыми статьями въ Clobe, стоялъ еще въ 1869 г. съ полнымъ единомысліемъ, окруженный всестороннею симпатіей, въ средѣ, даже во главѣ того кружка болѣе молодыхъ ученыхъ и художниковъ, который оправдывалъ въ то время высокія притязанія Франціи на уваженіе Европы. Поэтому и въ послѣдніе годы своей жизни Сентъ-Бёвъ еще считался прирожденнымъ полководцемъ, предъ которымъ "молодой гвардіи" было всего пріятнѣе отличиться. Но такъ какъ онъ былъ лишенъ дара соединять части въ одно цѣлое, то, при всемъ этомъ, онъ не имѣлъ возможности оставить какое-либо опредѣленное капитальное произведеніе, точно также какъ и не могъ овладѣть рисункомъ въ общихъ чертахъ, сильнымъ стилемъ. Его проницательный взоръ всюду видѣлъ знаменательныя, значительныя частности, но общее ускользало отъ него. Онъ видѣлъ эти частности въ постоянно мѣняющемся движеніи,--въ томъ движеніи, въ которомъ заключается жизнь, и, подражая всѣмъ этимъ движеніямъ въ своемъ умѣ и перомъ своимъ, онъ надѣлялъ свои образы невиданною дотолѣ правдой. Но онъ не могъ съ достаточною силой властвовать надъ деталями; ему недоставало склонности, а, вмѣстѣ съ тѣмъ, и способности выводить ближайшія причины изъ высшихъ, эти послѣднія опять-таки изъ одной единичной. Какъ критикъ, онъ могъ изображать только отдѣльную личность, и даже эта отдѣльная личность никогда не являлась у него разомъ, въ цѣльномъ представленіи, но то съ одной, то съ другой стороны, то въ томъ, то въ другомъ возрастѣ, то въ этомъ, то въ иномъ отношеніи къ окружающимъ. Больше того, онъ даже отдѣльной статьи не былъ въ состояніи сконцентрировать. Одъ излагалъ свои лучшія мысли въ придаточныхъ предложеніяхъ, свои самыя тонкія поясненія въ примѣчаніяхъ; онъ крошилъ свой хлѣбъ жизни; онъ пряталъ свое золото, какъ это дѣлали въ прежнее время крестьяне, подъ половицы, или въ стѣнныя щели, на дно ящика или въ чулокъ; онъ не владѣлъ искусствомъ дѣлать изъ него статуэтки.
Независимость отъ всего систематическаго, составлявшая его силу, имѣла для него тотъ весьма благой результатъ, что предохранила его сочиненія отъ всякой натянутой симметріи. Ничего, какъ бы ни было оно незначительно, не приносилъ онъ въ жертву внутреннему равновѣсію своего произведенія, тѣмъ менѣе упрощенію своего изложенія и стиля, если въ данный моментъ предъ нимъ носилось что-либо, что онъ считалъ необходимымъ высказать. Онъ не избѣгалъ сложнаго, равно какъ и запутанности или недостатка законченности. Отсутствіе тѣхъ философскихъ способностей, которыя принуждаютъ писателя нанизывать предметы и предъявлять ихъ представленію, какъ цѣлое,--причина того, что отъ сочиненій Сентъ-Бёва никогда не получается сильныхъ, ясныхъ впечатлѣній. Важное и менѣе важное стоитъ слишкомъ часто на одномъ планѣ. Если смотрѣть на него, какъ на художника, то онъ напоминаетъ тѣхъ японскихъ живописцевъ, за которыми Европа признала въ послѣдніе годы высокое мѣсто, принадлежащее имъ въ искусствѣ; они поражаютъ благотворнымъ образомъ, потому что у нихъ не встрѣчается ни слѣда академической симметріи; они никогда не удовлетворяютъ вполнѣ, потому что издѣваются надъ всякою перспективой, но порою они достигаютъ въ необычайной степени передачи дѣйствительной жизни.
Шарль-Огюстенъ Сентъ-Бёвъ родился 23 декабря 1804 г. въ Приморской Булони (Boulogne-sur-mer). Его отецъ, дѣльный, тонко образованный чиновникъ, могъ лишь въ 52 года подумать объ устройствѣ домашняго очага. Женщинѣ, на которой онъ женился, было въ то время 40 лѣтъ; едва минулъ годъ послѣ ея брака, какъ она лишилась мужа, за два мѣсяца до рожденія сына. Отъ этого отца, котораго Сентъ-Бёвъ никогда не видалъ и который питалъ живой интересъ къ литературѣ, въ особенности къ поэзіи (въ книгахъ изъ его библіотеки встрѣчаются выписки, примѣчанія на поляхъ и разбросанныя мысли, по своему духу и по формѣ необыкновенно напоминающія замѣтки его сына {Эти обрывки мыслей отца можно найти частью напечатанными въ приложеніи къ изданнымъ Мораномъ (Morand) письмамъ Сентъ-Бёва къ аббату Барбъ.}, онъ, по-видимому, унаслѣдовалъ способность къ критическому размышленію; отъ матери, рано научившей мальчика англійскому языку (его мать была англичанка), ведетъ свое начало его -столь рѣдкое тогда во Франціи влеченіе къ англійскимъ лирикамъ, Баульзу, Крэббу, Кауперу и особенно къ Вордсворту и прочимъ поэтамъ озерной школы, которыхъ онъ такъ часто переводилъ и цитировалъ. Что-то стариковское, проглядывающее въ немъ вмѣстѣ съ оттѣнкомъ грусти, можно съ достаточною увѣренностью объяснить отчасти немолодыми лѣтами его родителей, отчасти же подавленнымъ настроеніемъ его матери, на которую обрушились въ то время, какъ она носила подъ сердцемъ ребенка, болѣзнь и кончина мужа.
Въ дѣтствѣ Сентъ-Бёвъ былъ задумчивъ и робокъ. Подъ вліяніемъ материнскаго воспитанія у двѣнадцатилѣтняго мальчика развилась почти непріятная религіозная восторженность; съ самымъ пламеннымъ усердіемъ отправлялъ онъ за обѣдней обязанности клирошанина. Это былъ только временный католическій пароксизмъ, но онъ оставилъ довольно явственные слѣды, которые оживились впослѣдствіи. Становясь юношей, онъ сохранялъ не только набожное отношеніе къ христіанской религіи, но и наклонность къ религіознымъ сомнѣніямъ и богословскимъ умствованіямъ. Это не покидало его до тѣхъ поръ, пока, сдѣлавшись студентомъ, онъ не услыхалъ философовъ восемнадцатаго столѣтія и бывшихъ тогда въ живыхъ представителей сенсуалистической философіи, де-Траси, Дону, Ламарка; тогда онъ быстро эманципировался отъ теологіи. При вступленіи въ зрѣлый возрастъ его основой былъ чистый эмпиризмъ; это начало, которое было еще разъ, хотя только мимолетно, оттѣснено религіозными настроеніями и мечтаніями, позднѣе всплыло въ немъ съ-изнова и оказалось окончательнымъ и рѣшительнымъ. Сентъ-Бёвъ отличался въ школѣ въ историческихъ и филологическихъ предметахъ. Вопреки своему влеченію къ литературѣ, онъ, однако, посвятилъ себя изученію медицины, отчасти ради будущаго, отчасти же для того, чтобъ имѣть противовѣсъ исключительно риторическому образованію. Отъ 1823-- 1826 гг. онъ, рядомъ съ литературными занятіями, съ усердіемъ и интересомъ изучалъ физіологію и анатомію. Онъ былъ бѣденъ, хотя при своей умѣренности никогда не терпѣлъ нужды, и чрезвычайно прилеженъ.
Юный медикъ былъ далеко не красивъ. Его большая круглая голова была почти тяжела для тѣла, станъ лишенъ изящества, свѣтлорыжіе волосы и взъерошены, и жидки. Но въ голубыхъ сверкающихъ глазахъ, порою странно расширявшихся, казавшихся то большими, то маленькими, блистали тысячи вопросовъ, сіяло самоувѣренное лукавство и просвѣчивало мечтательное стремленіе, на половину чувственное, на половину поэтическое,--стремленіе, плѣнявшее сердца. Знакомство бѣднаго, некрасиваго студента съ прекраснымъ поломъ врядъ ли шло далѣе грѣшницъ Латинскаго квартала. У него былъ чувственно-пылкій, грубый темпераментъ, искавшій непосредственнаго удовлетворенія; результатомъ этого послѣдняго бывали для него уничиженія и угрызенія совѣсти. При этомъ онъ обладалъ сильно развитымъ, мечтательно-поэтическимъ воображеніемъ, которое, прикрытое нѣжною меланхоліей, обращалось къ романтикѣ и мистицизму. Быть можетъ, ему была отчасти присуща невольная непріязнь некрасивыхъ людей къ мужчинамъ, однимъ своимъ появленіемъ уже покоряющимъ женскія сердца, а, въ то же время, и нѣкоторая доля неотразимости, свойственной вкрадчивымъ людямъ.
Въ началѣ 1827 г. онъ написалъ въ Globe двѣ статьи объ Odes et Ballades Виктора Гюго, слѣдствіемъ которыхъ было его вступленіе въ романтическій лагерь. Гюго посѣтилъ его, чтобъ его поблагодарить, но не засталъ его дома. Когда Сентъ-Бёвъ, нѣсколько дней спустя, явился въ домъ Гюго, то онъ сразу познакомился съ двумя личностями, долженствовавшими играть величайшую роль въ его молодые годы. Онъ быстро сдѣлался профессіональнымъ критикомъ романтической школы. Прежде всего потребовалось доказать связь новѣйшей школы съ прежнею французскою культурой, создать ей національныхъ предковъ. Сентъ-Бёвъ разрѣшилъ ату задачу въ превосходномъ критическомъ произведеній своей юности Tableau de la poésie franèaise au XVI siècle (1827--28). Основная мысль его была слѣдующая: протянуть нить отъ поколѣнія 1830 гг., минуя классическій періодъ, къ Ронсару, дю-Беллэ, Филиппу де-Портъ и прочимъ поэтамъ эпохи Возрожденія, такъ долго и такъ несправедливо остававшимся въ пренебреженіи. Эта книга представляетъ, по отношенію къ авторской дѣятельности Сентъ-Бёва, совершенную параллель того, чѣмъ были Les Grotesques въ литературной дѣятельности Теофиля Готье; она старше послѣдней, затѣмъ въ ней столько же основательности и тонкаго анализа, сколько въ Les Grotesques пластичности и причудливости.
Въ 1829 году послѣдовалъ первый сборникъ его стихотвореній Les poésies de Joseph Delorme, оригинальныя и манерныя пьесы, возбудившія немалое вниманіе. Фикція гласила, что онѣ написаны молодымъ студентомъ медицины, умершимъ отъ чахотки, но подъ прозрачнымъ псевдонимомъ Сентъ-Бёвъ въ предисловіи изображалъ самого себя и свою собственную жизнь. Жозефъ Делормъ -- потомокъ Обермана, бѣдный, даровитый, полный сочувствія къ несчастіямъ человѣчества, геніальный и безцвѣтный умъ, какъ и его родоначальникъ, но еще многостороннѣе въ своей внутренней жизни, чѣмъ тотъ {Объ Оберманѣ см. "Die Emigranten-litteratur", стр. 59.}, ибо Жозефъ Делормъ, въ одно и то же время, сознаетъ себя философомъ и чувствуетъ себя несчастнымъ, вслѣдствіе своего невѣрія; онъ идеаленъ въ своихъ упованіяхъ и стремленіяхъ и, тѣмъ не менѣе, склоненъ къ низменному распутству. Герой здѣсь -- обыкновенный, отчаянный юноша 1830 гг., однакожъ, сведенный къ болѣе скромнымъ пропорціямъ, чѣмъ у прочихъ поэтовъ; его отчаяніе не такъ высокопатетично, но болѣе правдоподобно. Относительно формы эти стихотворенія замѣчательны обнаруживающимся въ нихъ пристрастіемъ къ возобновленію прелестныхъ старинныхъ французскихъ размѣровъ по Ронсару и Карлу Орлеанскому; вмѣстѣ съ тѣмъ, они показываютъ, какъ сильно привлекала Сентъ-Бёва (приблизительно такъ же, какъ и А. В. Шлегеля) форма сонета. Но, прежде всего, они интересны реализмомъ, который уже здѣсь прорывается у автора и, хотя порою и можетъ быть приписанъ вліянію англійской озерной школы, но уже смѣлымъ выборомъ сюжетовъ (сравните, наприм., стихотвореніе Bose ) почти сплошь доказываетъ свою оригинальность и чисто-французское происхожденіе. Идеальный элементъ представленъ тѣми стихотвореніями, гдѣ авторъ предается восторгамъ по поводу C é nacle (кружокъ поэтовъ и живописцевъ, принявшій его въ свою среду), сочлены котораго прославляются то въ отдѣльности, то всѣ вмѣстѣ. Его восхищеніе друзьями переступаетъ всѣ предѣлы. Нѣкоторыя изъ этихъ стихотвореній находили, въ то время до такой степени изысканными, что потѣшались надъ ними. Les rayons jaunes, въ самомъ дѣлѣ, граничатъ со смѣшнымъ. Другія находили ихъ плоскими. Гизо назвалъ Жозефа Делорма un Werther jacobin et carabin (якобинецъ и студентъ медицины); но въ общемъ можно сказать, что книга имѣла не малый успѣхъ, и успѣхъ заслуженный.
Слѣдующій сборникъ стихотвореній Сентъ-Бёва (мартъ 1830 г.) знаменуетъ, въ соединеніи съ его романомъ Volupt é (1834 г.) и двумя первыми томами Port-Royal, сантиментальный и отчасти проникнутый ханжествомъ періодъ его литературной дѣятельности. Les Consolations, въ выраженіяхъ истерическаго поклоненія и съ акомпаниментомъ христіанскаго раскаянія, посвящены Виктору Гюго, имя котораго встрѣчается почти на каждой страницѣ. Первое стихотвореніе, какъ и многія другія, обращено къ m-me Гюго. Она была юношескою любовью Сентъ-Бёва; въ дѣйствительности ей преподнесъ онъ съ благоговѣніемъ всю книгу, хотя и не засвидѣтельствовалъ этого печатію. Его отношенія къ ней изложены съ излишнею откровенностью въ сборникѣ стихотвореній, повидимому, совершенно согласномъ съ истиной, Le livre d'amour, который Сентъ-Бёвъ хотя и отдѣлъ въ печать, но не выпустилъ въ свѣтъ; то, что въ немъ есть болѣе иди менѣе значительнаго, помѣщено въ недостойной книгѣ Понса Sainte-Beuve et ses inconnues. Та же тема служитъ основой всѣмъ главнымъ частямъ романа Volupt é; отношенія автора къ Виктору Гюго и его семьѣ не трудно угадать въ отношеніяхъ Амори къ признанному политическому вождю Куаэну и его супругѣ. Самъ Сентъ-Бёвъ и многіе другіе послѣ него намекали на то, что вся группа его работъ, носящая слабо-католическую окраску или скорѣе полировку и возникшая въ пору его увлеченія m-me Гюго и ихъ взаимныхъ мечтаній, была прямо внушена ею; эта дама, въ болѣе зрѣлые годы проявившая въ своихъ сочиненіяхъ ревностное свободомысліе, въ молодости придерживалась строго-католическихъ воззрѣній. Утверждали, что Сентъ-Бёвъ, въ своихъ стараніяхъ пріобрѣсти ея расположеніе, дошелъ до того, что привыкъ говорить въ ея духѣ и воспринимать ея ощущенія. Я считаю что объясненіе ложнымъ и убѣжденъ, что Сентъ-Бёвъ обманывалъ какъ себя, такъ и другихъ тѣмъ пріемомъ, который онъ употреблялъ впослѣдствіи, отзываясь о своихъ юношескихъ произведеніяхъ. Въ письмѣ, помѣченномъ іюлемъ 1863 г., онъ пишетъ писательницѣ Гортензіи Алларъ де-Меританъ (пыпе Саманъ): "Въ молодости я немножко занимался христіанскою миѳологіей, но она испарилась. Она была для меня тѣмъ, чѣмъ были для Юпитера лебединыя перья у Леды, -- средствомъ получать доступъ къ красавицамъ и ловить болѣе нѣжныя мгновенія. Молодость не торопится и пользуется всякимъ средствомъ..." Мнѣ не нравится фривольность, которою онъ здѣсь пытается прикрыть черту, проистекавшую совершенно просто изъ мягкости и несамостоятельности его юношескаго характера, въ силу котораго католицизмъ долженъ былъ привлекать его. Это направленіе, прежде чѣмъ миновать окончательно, получило болѣе значительную глубину, благодаря потоку времени, который, какъ это всегда бываетъ, готовился какъ разъ сдѣлаться моднымъ теченіемъ. Этотъ моментъ обозначается возрожденіемъ философскаго спиритуализма. Сентъ-Бёвъ былъ въ 1828 г. слушателемъ лекцій, которыя Жоффруа читалъ послѣ своего увольненія у себя на дому, и, кромѣ того, находился, какъ почти всѣ молодые люди той эпохи, подъ вліяніемъ Кузена. Философы новаго времени, прежде всего, оторвали его отъ сенсуализма. Многіе изъ младшихъ еще считали романтизмъ тѣмъ, чѣмъ онъ былъ съ самаго начала для Гюго,--реакціей противъ языческаго искусства и литературы классиковъ. Сверхъ того, одинъ флангъ романтическаго лагеря, въ своемъ рвеніи къ поэтическому возрожденію среднихъ вѣковъ, былъ тѣсно связанъ съ младокатолическою школой, сплотившеюся вокругъ Ламеннэ и аббата Лакордэра и основавшею газету l' Avenir, въ которую и Сентъ-Бёвъ поставлялъ статьи; нѣтъ ничего удивительнаго, если къ молодымъ писателямъ попало нѣсколько капель святой воды изъ кропильницы новокатоликовъ и если этими каплями оросились новыя книги, исходившія изъ романтическаго лагеря. Лакордэръ былъ даже до нѣкоторой степени авторомъ заключительной части Volupt é, описанія монастырской жизни. Святошество, преобладающее въ Les Consolations и сердившее, между прочимъ, Бейля, который былъ, тѣмъ не менѣе, искреннимъ почитателемъ Сентъ-Бёва, и дымъ кадильный, наполняющій послѣднюю половину Volupt é, живо напоминаютъ подобныя же явленія у нѣмецкихъ романтиковъ.