Здѣсь обыкновенно является безконечно-затруднительная дилемма для критика. Только о живыхъ знаетъ онъ истину, только о мертвыхъ можетъ онъ сказать ее. Но, во всякомъ случаѣ, получается непріятное впечатлѣніе, когда смерть внезапно производитъ совершенную перемѣну въ характерѣ критики, какъ было, наприм., по кончинѣ Шатобріана съ критикой Сентъ-Бёва. Его первая статья о Шатобріанѣ -- чистый ѳиміамъ. Чувствуется, подъ какимъ соціальнымъ давленіемъ она написана: какъ піэтизмъ и уваженіе, симпатія и личныя отношенія, боязнь вызвать гнѣвъ прекрасныхъ очей, невозможность оскорбить такую любезную даму, какъ m-me Рекамье, выраженіемъ порицанія ея домашнему идолу,-- какъ все это способствовало тому, чтобы первый очеркъ о Шатобріанѣ вышелъ изъ-подъ пера Сентъ-Бёва рефератомъ, въ которомъ дано мѣсто только одному удивленію. Его большая книга и позднѣйшія статьи о томъ же писателѣ, напротивъ того, одушевлены истинною страстью къ отрицанію, стремленіемъ срывать маски. Однако, когда Сентъ-Бёвъ достигъ высшей точки своего развитія, то можно сказать о немъ, что онъ придерживался золотой середины. Онъ уже не восхищается всѣмъ на свѣтѣ и не объясняетъ всего благородными мотивами, но и не, выискиваетъ низкихъ побужденій; онъ не прославляетъ человѣческой природы, но и не чернитъ ея. Онъ знаетъ ее; и его тактъ мало-по-малу до того изощрился, благодаря сношеніямъ съ самыми разнообразными людьми, благодаря безпрерывнымъ критическимъ занятіямъ, благодаря французской утонченности,, равно какъ и парижскому лоску, что онъ все болѣе и болѣе познаетъ ее. Тамъ, гдѣ онъ особенно высокъ, онъ напоминаетъ Гёте универсальностью своего ума. Иногда чувствуешь поползновеніе назвать его "мудрымъ" и едва ли существуетъ другой критикъ, который вызывалъ бы у насъ это слово. Никогда не ослѣпляется онъ и не руководится традиціонными представленіями, связанными съ какимъ-нибудь именемъ, будь они возвышенны, трогательны или отрицательны; нѣтъ, онъ изучаетъ происхожденіе писателя, состояніе его здоровья, его имущественное положеніе, первоначальный кругъ его идей, исторію его развитія; онъ подхватываетъ признаніе, невольно вырвавшееся у этого человѣка, доказываетъ, что оно подтверждается другими словами его, что оно освѣщаетъ и выясняетъ его поступки; онъ изображаетъ его въ его благородныя, лучшія мгновенія, онъ застигаетъ его врасплохъ; въ силу своей замѣчательной "способности находить иголку въ стогѣ сѣна", онъ умѣетъ вывѣдать, что хранилъ покойный въ самомъ потаенномъ уголкѣ своего сердца. Съ спокойною обдуманностью естествоиспытателя онъ взвѣшиваетъ и сравниваетъ склонность къ добру и злу и такимъ образомъ выполняетъ достовѣрный портретъ или, скорѣе, рядъ портретовъ, изъ которыхъ каждый достовѣренъ самъ по себѣ, но всѣ противорѣчатъ одинъ другому. Ибо какъ пи великъ Сентъ-Бёвъ, какъ критикъ, онъ все же постоянно уклоняется отъ одной изъ главныхъ трудностей, которыя приходится преодолѣвать критику, а именно отъ слѣдующей: добросовѣстный критикъ обыкновенно нѣсколько разъ и на различныхъ ступеняхъ развитія читалъ произведеніе, которое хочетъ объяснить и обсудить; всякій, разъ онъ поражался чѣмъ-нибудь другимъ и, подъ конецъ, онъ видитъ это произведеніе со столькихъ точекъ зрѣнія, что ему невозможно, безъ внутренняго насилія надъ собою, удержать одно единственное настроеніе и одинъ взглядъ. Если требуется объяснить не отдѣльное произведеніе, а изобразить на различныхъ ступеняхъ его развитія чрезвычайно плодовитаго писателя или же цѣлую школу въ литературѣ, то является еще большая трудность сконцентрировать въ одну общую картину это разнообразіе впечатлѣній, которыя получались въ совершенно различные душевные моменты. Зданіе, которое мы видѣли одинъ единственный разъ, на половину освѣщенное солнцемъ, на половину закрытое громадною тѣнью, остается отчетливо въ пашемъ воспоминаніи въ этомъ самомъ освѣщеніи, съ своими очертаніями и съ своимъ опредѣленнымъ заднимъ планомъ; если мы возьмемъ, наоборотъ, зданіе, которое мы видали во всякую пору дня, въ сумерки и при лунномъ свѣтѣ, и со всѣхъ сторонъ, съ самыхъ различныхъ пунктовъ; которое мы знаемъ какъ извнутри, такъ и снаружи,-- домъ, въ которомъ мы жили и комнаты котораго казались намъ вначалѣ большими, потомъ маленькими, по мѣрѣ того, какъ мы сами росли,--о такомъ зданіи трудно дать вѣрное представленіе. Вотъ эту-то трудность обходитъ Сентъ-Бёвъ, благодаря тому, что постояно даетъ новыя изображенія одного и того же предмета и новые отзывы о немъ и предоставляетъ читателю самому составить свое мнѣніе. Съ полнымъ правомъ избралъ Онъ девизомъ цѣлаго ряда своихъ сочиненій слѣдующія слова Сенака де-Мельгана (Sénac de Meilhans): Nous sommes то-biles et nous jugeons des ê tres mobiles.
Послѣднюю часть этого предложенія, а именно, что каждое человѣческое существо, которое мы подвергаемъ своему сужденію, находится въ постоянномъ развитіи, Сентъ-Бёвъ понималъ такъ, какъ никто этого не понималъ до него. Каждый разъ онъ съ предметомъ измѣняетъ и тонъ; даже его способъ положенія становится другимъ, какъ скоро характеръ одного и того же предмета измѣняется; подъ конецъ его гибкій умъ находитъ возможность подражать всѣмъ отдѣльнымъ движеніямъ человѣческой души во время ея развитія {Оба слѣдующія предложенія изъ Port- R oyal служатъ знаменательными примѣрами. Въ первомъ онъ съ смѣлымъ прямодушіемъ отказывается установить единство между набросками своихъ портретовъ; во второмъ онъ стремится соединить въ одно зрѣлое всѣ стороны душевной жизни: "C'est le М. de Saint-Cyran tout-à-fait définitif et mûr, que j'envisage désormais, c'est de lui qu'est vrai ce qui va suivre; si quelque chose dans ce qui précède ne cadre plus, qu'on le rejette, comme, en avanèant; il l'a rejeté lui-même.
"Certes on peut tailler dans M. de Saint-Cyran un calviniste, mais c'est à condition d'en retrancher mainte partie vitale".}. Форма его изложенія становится поэтому столь же непостоянною, какъ и его сюжетъ. Онъ безпрестанно перемѣшиваетъ біографію съ критикой; онъ вставляетъ въ свои періоды множество разнообразно оттѣненныхъ оговорокъ и вводныхъ предложеній, помѣщаетъ фразы, смягчающія и ослабляющія одна другую, проявляетъ пристрастіе къ употребленію техническихъ словъ, влачащихъ за собой длинный хвостъ идейныхъ ассоціацій, и охотно пользуется неопредѣленными оборотами, которые намекаютъ больше, чѣмъ говорятъ. Ибо хотя Сентъ-Бёвъ и пробирается сквозь мракъ біографій съ увѣренностью водолаза, видящаго чрезъ воду растительность на днѣ моря, все же онъ по многимъ причинамъ любитъ нѣкоторую неопредѣленность въ своемъ способѣ выраженія о данномъ предметѣ; если онъ говоритъ о людяхъ, находящихся еще въ живыхъ, то онъ можетъ лишь намеками упоминать объ ихъ частной жизни, а умершіе имѣютъ обыкновенно потомковъ или родственниковъ, которые опасаются правды, поскольку она касается ихъ жизни. Поэтому онъ охотно довольствуется возможностью дать почувствовать, что хотя онъ и знаетъ все на свѣтѣ, но не считаетъ удобнымъ на этомъ останавливаться.
Съ годами Сентъ-Бёвъ сталъ смѣлѣе и началъ вводить больше физіологіи въ свою психологію. Послушайте, какъ онъ самъ защищаетъ свой методъ. Въ одинъ изъ послѣднихъ годовъ своей жизни (9 мая 1863 г.) онъ пишетъ одному критику, упрекавшему его въ извѣстныхъ отрицательныхъ сужденіяхъ: "Искуство -- особенно-же чисто-духовное искусство, какъ критическое -- есть инструментъ, которымъ трудно владѣть; оно годится лишь настолько, насколько годится художникъ. Но если допустить это, то развѣ не необходимо въ такомъ случаѣ порвать, наконецъ, со всѣми этими превратными обычаями, которые предписываютъ судить о писателѣ не только по его намѣреніямъ, но даже по его притязаніямъ? Какъ! я обязанъ усматривать въ Фойтэнѣ только великаго, тонкаго, благороднаго, изящнаго художника и не смѣю видѣть мелочнаго, вспыльчиваго, чувственнаго гуляку, какимъ онъ былъ?... Или, что касается нашего времени, я прожилъ 36 лѣтъ въ непосредственной близости съ Вилльменомъ, этимъ великимъ талантомъ, этимъ высокихъ умомъ, который положительно вздувается, на подобіе флага, отъ великодушныхъ, либеральныхъ, человѣколюбивыхъ, христіанскихъ, цивилизаторскихъ и т. п. чувствъ -- и мнѣ будетъ возбранено изобразить въ лицѣ его самую грязную душу, самую злую обезьяну, какая только существуетъ на свѣтѣ? Неужели мы вѣчно должны восхвалять его благородныя, возвышенныя чувства, какъ это единодушно дѣлается вокругъ него? Развѣ же мы обязаны позволять водить себя за носъ и подремать другимъ? Развѣ писатели, историки, проповѣдники нравственности только, актеры, которыхъ нельзя видѣть внѣ заученной ими роли? Развѣ ихъ можно видѣть только на сценѣ? Развѣ не разрѣшается смѣло и, тѣмъ не менѣе, осторожно зондировать то мѣсто, гдѣ латы спаяны, указывать скальпелемъ на шовъ, составляющій переходъ отъ души къ таланту,-- хвалить послѣдній, но и обозначать недостатки душевнаго состояніе, которые мы усматриваемъ изъ этого самаго таланта, равно какъ я изъ дѣйствія, производимаго имъ съ теченіемъ времени? Потеряетъ ли вслѣдствіе этого литература долю своего блеска?Это возможно; но познаваніе умовъ несомнѣнно чрезъ это выиграетъ".
Такимъ образомъ, первый шагъ: твердая почва подъ ногами, отсутствіе ложной идеальности! Второй шагъ состоитъ въ томъ, что критика, бывшая до сихъ поръ раздробляющею и анализирующею, сдѣлалась у Сентъ-Бёва связующею, хотя и съ тѣмъ ограниченіемъ, которое вытекало изъ природы великаго критика. Его критика, подобно поэзіи, надѣляетъ свой предметъ органическою жизнью. Она не разбиваетъ матеріалъ въ мелкіе камни и щебень, она воздвигаетъ изъ него архитектура мое произведеніе. Она не разбираетъ составныя части человѣческой души, такъ что мы знакомимся только съ мертвою машиной, не зная, какой видъ она имѣетъ, когда находится въ дѣйствіи,-- нѣтъ, она даетъ намъ возможность заглянуть въ ея работу, такъ что мы, знакомясь съ ея механизмомъ, видимъ огонь, порождающій движущую паровую силу, и слышимъ шумъ, производимый работающею машиной.
И такъ, благодаря реформѣ Сенть-Бёва, исторія литературы, считавшаяся до него какъ бы историческою побочною наукой, сдѣлалась путеводителемъ исторіи въ собственномъ смыслѣ, болѣе того -- самою одушевленною, самою живою частью исторіи, потому что въ литературахъ она обладаетъ самымъ богатымъ матеріаломъ, который только имѣетъ въ своемъ распоряженіи исторія.
Мы сказали вначалѣ, что литературная дѣятельность Сенть-Бёва не сдѣлала его чуждымъ поэзіи. Теперь мы можемъ доказать еще положительнѣе, что критика, въ томъ видѣ, въ какомъ онъ ее разрабатывалъ къ концу своей жизни, находясь на высшей точкѣ своего развитія, вступи въ самое тѣсное родство съ поэзіей новѣйшаго времени. Ибо когда критика стала синтетическою, то одновременно и поэзія, также вслѣдствіе постепеннаго завоеванія современной умственной жизни естественными науками, сдѣлали подобное движеніе. Въ началѣ столѣтія фантазія, какъ свободное воображеніе, считалась настоящимъ поэтическимъ даромъ; творческая способность, какъ таковая, дѣлала поэта поэтомъ. Онъ не былъ подчиненъ природѣ и дѣйствительности, онъ чувствовалъ себя такъ же свободно въ сверхъестественномъ мірѣ, какъ и въ мірѣ видимомъ. Въ поколѣніи 1830 гг. поэты, какъ Нодье и Александръ Дюма, каждый въ своемъ родѣ, служатъ представителями этого способа воззрѣнія. Но когда романтизмъ мало-по-малу вошелъ въ смыслъ и изученіе дѣйствительности, то поэзія стала все болѣе и болѣе отказываться въ своихъ фантастическихъ, безцѣльныхъ блужданій въ эфирномъ пространствѣ. Она стала, пожалуй, еще болѣе стремиться къ пониманію, чѣмъ въ изобрѣтенію, и въ этомъ приблизилась въ критикѣ. Романъ сдѣлался психологіей. Романистъ и критикъ берутъ въ наши дни одну и ту хе исходную точку для своихъ изображеній: атмосферу умственной казни того или другаго вѣка. Въ ней выступаютъ образы. Одинъ хочетъ представить и объяснить дѣйствія человѣка, другой -- написанное произведеніе, и оба стараются это сдѣлать такъ, чтобы дѣйствіе и сочиненіе являлись продуктами, которые человѣкъ создаетъ вслѣдствіе дѣйствительной или кажущейся необходимости, при соединеніи извѣстныхъ внутреннихъ наклонностей и внѣшнихъ вліяній. Существенное различіе заключается въ томъ только, что поэтъ заставляетъ своихъ вымышленныхъ лицъ, которыя, тѣмъ не менѣе, обыкновенно нарисованы по моделямъ изъ дѣйствительной жизни, говорить и поступать какъ можно соотвѣтственнѣе съ данными обстоятельствами, тогда какъ критикъ всецѣло подчиненъ фактическому, такъ что дѣятельность его фантазіи ограничивается единственно возстановленіемъ того душевнаго состоянія, изъ котораго воспослѣдовалъ или которымъ былъ обусловленъ фактъ. Романістъ по наблюдаемому характеру судитъ объ его возможныхъ дѣйствіяхъ; критикъ изъ наблюдаемаго сочиненія дѣлаетъ выводъ о характерѣ, лежавшемъ въ основѣ его.
Критика, т.-е. даръ преодолѣвать посредствомъ многосторонней симпатіи первоначальные предѣлы собственной природы, была выдающеюся способностью величайшихъ поэтовъ нашего вѣка. Эмиль де-Монтегю понималъ критику въ этомъ смыслѣ, когда назвалъ ее младшимъ геніемъ, замарашкой среди умовъ. "Критика,-- писалъ онъ,-- десятая муза. Съ нею Гёте сочетался тайнымъ бракомъ. Она создала изъ него двадцать поэтовъ. Что такое основаніе нѣмецкой литературы, какъ не критика? Что такое англійскіе поэты нашего времени? Взволнованные критики. Что такое благородный Леопарди въ Италіи? Пламенѣющій... критикъ. Изъ всѣхъ новѣйшихъ поэтовъ только Байронъ и Ламартинъ не были критиками, и за это они поплатились многосторонностью и разнообразіемъ и сдѣлались до такой степени монотонны". Если понимать критику въ болѣе широкомъ и болѣе истинномъ смыслѣ, тогда должно рѣшиться отвергнуть и это послѣднее ограниченіе. Ибо, какъ способность подвергать обсужденію существующее, она была вдохновляющею -силой и для великихъ лириковъ этого вѣка; она является такою силой у Виктора Гюго, какъ и у Байрона,-- у Жоржъ-Зандъ, какъ и у Ламартина. Съ того мгновенія. когда поэзія перестала ограждаться отъ жизни и отъ идей своихъ современниковъ, съ той эпохи, когда лирико-романтическіе поэты превратились въ органы идей, въ ихъ созданіяхъ ощущается критика, какъ животворный принципъ. Она внушила Les Ch â timents Гюго, какъ внушила и Донъ-Жуана Байрону. Она указываетъ путь человѣческому уму. Она обноситъ дорогу плетнями и освѣщаетъ ее факелами; она пролагаетъ новые пути и расчищаетъ старые. Ибо ни что иное, какъ критика, перемѣщаетъ горы, всѣ исполинскія высоты авторитета, предразсудка, безъидейной власти и мертваго преданія.
"Русская Мысль", кн. V, 1887