Самое большое дѣльное сочиненіе, написанное Сентъ-Бёвомъ, это P ort-Royal (1840--59 гг.). Оно единственно въ своемъ родѣ. Нежеланіе Сентъ-Бёва идти широкими путями изслѣдованія и возникшая въ немъ съ раннихъ лѣтъ романтическая склонность къ религіозной мечтательности побудили его избрать своею главною темой исторію янсенизма во Франціи. Янсенизмъ былъ восторженною, живою и пламенною формой религіозности; хотя онъ опирался на почву католицизма, но все же онъ имѣлъ личную, то-есть еретическую, страсть къ истинѣ. Между тѣмъ какъ его искренность привлекаетъ разумъ, онъ, въ то же время, вызываетъ сочувствіе тѣмъ героизмомъ, съ которымъ презиралъ гоненія и принужденіе. Какъ янсенизмъ, такъ и его исторія, представленная въ Tort-Royal, достигаютъ своей кульминаціонной точки въ Паскалѣ, и худощавая, болѣзненная фигура послѣдняго служитъ его представителемъ въ контрастъ полнокровному, здоровому, восторженному нѣмцу, который, болѣе чѣмъ за столѣтіе передъ тѣмъ и съ большимъ успѣхомъ, велъ въ сосѣдней странѣ подобную же борьбу противъ Рима.
Сентъ-Бёвъ обладалъ всѣми данными для того, чтобы написать исторію янсенизма. Онъ не принадлежалъ къ числу вѣрующихъ, но былъ или, по крайней мѣрѣ, думалъ, что былъ нѣкогда вѣрующимъ. Мы рѣдко бываемъ въ состояніи подвергнуть разсмотрѣнію воззрѣніе, которому сами преданы; такого воззрѣнія, которое было всегда чуждо намъ, мы не можемъ постичь; лучше всего понимаемъ мы тотъ способъ воззрѣнія, котораго когда-то держались и теперь уже не раздѣляемъ. Если вы сомнѣваетесь, дѣйствительно ли понимаетъ Сентъ-Бёвъ эти средневѣковыя чувства, это стремленіе бѣжать отъ міра, эту борьбу, которую выноситъ сокрушенная душа, то внимающая голосу природы, то ищущая убѣжища въ вѣчной благодати,-- если вы сомнѣваетесь, хорошо ли онъ знаетъ, какимъ духомъ проникнуты эти проповѣди и богословскія разсужденія, и какія сердца трепещутъ подъ всѣми этими монашескими одѣяніями, какой восторгъ, какое благоговѣніе, какія упованія и какое томленіе, какая мистическая мечтательность и какой святой экстазъ возгораются въ тѣсныхъ предѣлахъ этого освященнаго мѣста,--прочтите только два первыхъ тома до главы о Паскалѣ, понять котораго было ему уже легче, такъ какъ его образъ крупнѣе и извѣстнѣе. Познакомьтесь только съ двумя мастерски выполненными портретами: Франсуа де-Саль и Сенъ-Сирана, которые даетъ намъ Сентъ-Бёвъ, и приглядитесь къ тому, какъ онъ, изъ устныхъ и письменныхъ отзывовъ, изъ нѣсколькихъ сочиненій и проповѣдей, съумѣлъ создать два образа, до того правдивыхъ и человѣчныхъ, что мы положительно живемъ съ ними. Всюду чувствуется, что Сентъ-Бёвъ началъ съ дѣятельности романиста. Какъ много сценъ между невинными обитательницами этой голубятни, этого женскаго монастыря, написано столь же живо, какъ въ романѣ! И, тѣмъ не менѣе, Сентъ-Бёвъ пользуется своею фантазіей только для изображенія; никогда не служитъ она ему для вымысла или для искаженія.
Это произведеніе имѣетъ тотъ недостатокъ, что въ первыхъ томахъ, самыхъ занимательныхъ, мы не находимъ историческаго стиля. Здѣсь непріятнымъ образомъ даетъ себя чувствовать бывшій беллетристъ. P ort-Royal является для Сентъ-Бёва только точкой исхода. Можно сказать, что древній монастырь -- не болѣе, какъ крѣпость, изъ которой, онъ предпринимаетъ вылазки въ другія укрѣпленія; онъ проводитъ параллели и указываетъ аналогіи, заимствованныя то изъ литературы, то изъ дѣйствительной жизни, хотя и поучительныя, но часто крайне натянутыя. Такъ, онъ мимоходомъ разбираетъ не только Корнеля, Расина, Мольера, Вовейарга, но даже вполнѣ современныхъ писателей, какъ Ламартинъ и Жоржъ Зандъ. Въ послѣдующихъ томахъ, гдѣ изображеніе носитъ болѣе историческій и трезвый характеръ, ощущается недостатокъ притягательной силы тѣхъ эпизодовъ, и сюжетъ, несмотря на любовное стараніе, съ которымъ онъ излагается, пожалуй слишкомъ спеціаленъ, чтобы возбудить продолжительный интересъ.
Гораздо выше, чѣмъ въ этой книгѣ, считающейся его главнымъ произведеніемъ, стоитъ Сентъ-Бёвъ въ длинномъ рядѣ томовъ, появившихся подъ заглавіемъ Causeri é s du lundi и Nouveaux lundis и содержащихъ болѣе короткія статьи изъ лучшаго періода его авторской дѣятельности. Эти статьи врядъ ли скоро позабудутся. Ульбахъ написалъ о нихъ тотчасъ же послѣ смерти Сентъ-Бёва: "Я не знаю, что сохранитъ время изъ литературы, которой мы теперь гордимся. Нѣсколько стихотвореній Ламартина и Виктора Гюго, нѣсколько романовъ Бальзака? Но вѣрно то, но крайней мѣрѣ, что будетъ невозможно писать исторію, не отыскавши Сентъ Бёва и не прочтя его съ начала до конца".
У Сентъ-Бёва было двѣ различныхъ манеры. Въ молодости, особенно благодаря изученію XVI столѣтія, онъ усвоилъ привычку такъ тщательно взвѣшивать и отдѣлывать стилистическое выраженіе, что его изысканность заслуживала критики, хотя и не столь жестокой и язвительной, какъ та, съ какою обрушился на него Бальзакъ, раздраженный нѣсколькими, отчасти насмѣшливыми, статьями Сентъ-Бёва. Это стремленіе къ изощренію стиля исчезло, однако, когда Сентъ-Бёвъ сдѣлался журналистомъ. Литтре сказалъ очень удачно: "Такъ какъ онъ обязался поставлять каждую недѣлю по фельетону, то у него не остается болѣе времени портить свои статьи". Не легко охарактеризовать этотъ стиль, и острый, и гибкій, какъ сталь. Читатель, не очень свѣдущій во французскомъ языкѣ, вовсе не пойметъ, что здѣсь есть нѣчто такое, что можно было бы назвать стилемъ. Предложенія слѣдуютъ одно за другимъ, не сгруппированныя, безъ ритма, небрежно, подобно тому, какъ маршируютъ зуавы. Никогда не встрѣчается патетическаго предложенія, рѣдко -- восклицаніе, мѣстами лишь воззваніе: "о, поэтъ!" или что-нибудь въ этомъ родѣ. Рѣчь течетъ, какъ вода, мягко волнуемая дуновеніемъ вѣтерка. Но внимательный читатель придетъ въ восхищеніе отъ благородной утонченности этого языка. Тонъ нерѣшителенъ, но спокоенъ и слегка скептиченъ. Я привожу взятый на-удачу примѣръ:
"Такъ что же преобладаетъ въ немъ -- твердое основаніе, или волнообразное? Ты думаешь, волнообразное? Но развѣ подъ нимъ нѣтъ другаго, болѣе твердаго фундамента? Ты думаешь, твердое? Но развѣ подъ нимъ нѣтъ другой, волнообразной почвы?"
Какъ много личностей, по поводу которыхъ психологъ долженъ былъ бы это спрашивать, но какъ мало кто умѣетъ ставить вопросъ такъ вѣрно и тонко. То, что въ его стилѣ называли причудливымъ, ничто иное, какъ тотъ, часто неожиданный способъ, которымъ онъ выставляетъ образъ, ибо этотъ послѣдній всегда поразительно точенъ. Такъ, онъ однажды дополнилъ описаніе одного знаменитаго, но строгаго проповѣдника изъ XVI столѣтія и его далеко не цвѣтистой рѣчи слѣдующимъ выраженіемъ, что современники сравнивали его по его сухой строгости съ терновникомъ. Нѣсколько позднѣе онъ передаетъ изъ жизни того же человѣка черту благороднаго и мощнаго негодованія и затѣмъ прибавляетъ: "Его называли терновникомъ и кустомъ безъ цвѣтовъ; можно прибавить, что онъ бывалъ подчасъ горящимъ терновникомъ". Хотите слышать, какъ этотъ гибкій стиль принимаетъ видъ насмѣшки и сатиры? Сентъ-Бёвъ описываетъ языкъ, которымъ пользуется Низаръ,--нѣкоторое время его соперникъ въ литературѣ,-- и вставляетъ среди горькосладкихъ похвалъ слѣдующее небольшое замѣчаніе: "Одинъ академикъ нашелъ его сильнымъ; многіе ученые находятъ его граціознымъ". О Кузенѣ онъ говоритъ: "Это заяцъ съ орлинымъ взоромъ". Хотите примѣръ способности этого стиля къ характеристикѣ, прочтите предложеніе о Мюссе: "То, чѣмъ онъ производитъ впечатлѣніе, это не переливы цвѣтовъ; какъ утреннее солнце пылинку, такъ онъ порою золотитъ дѣйствительность, которую описываетъ, и, какъ бы въ божественномъ преображеніи, она видоизмѣняется предъ нашими очами". Хотите, наконецъ, обращикъ того, какъ этотъ простой, ровный стиль принимаетъ выраженіе негодованія, прочтите слѣдующій отрывокъ, одновременно изображающій самого автора. Рѣчь идетъ здѣсь объ одномъ сочиненіи, которому академія въ полномъ составѣ своихъ членовъ отказала въ преміи, присужденной ему избранною коммиссіей спеціалистовъ, и отказала потому, что основныя воззрѣнія этого сочиненія находились въ противорѣчіи съ оффиціальною эклектическою политическою философіей. Сенъ-Бёвъ говоритъ объ этомъ: "Да, дѣйствительно, существуетъ очень немногочисленный классъ тихихъ, умѣренныхъ философовъ, которые живутъ очень немногимъ, не интригуютъ и одушевлены единственнымъ стремленіемъ добросовѣстно искать истину, образовывая свой умъ и отдаляясь отъ всякой другой страсти; которые, внимательно относясь къ общимъ міровымъ законамъ, занимаются тѣмъ, что прислушиваются къ каждой отдѣльной части природы, въ которой имъ открывается міровая душа и міровая мысль, и изслѣдуютъ ее; классъ людей, которые въ глубинѣ своего сердца стойки; которые стараются дѣлать добро и мыслить настолько хорошо и опредѣленно, насколько это имъ возможно, безъ увлекательной надежды на личную награду въ будущемъ, довольствуясь сознаніемъ того, что они находятся въ согласіи съ собою и со всеобщею міровою гармоніей. Прилично ли,-- спрашиваю я,-- клеймить этихъ людей гнуснымъ именемъ, на основаніи этого удалять ихъ или, по крайней мѣрѣ, унижать терпимостью, подобно тому, какъ милуютъ заблудшихъ и виновныхъ людей, уличенныхъ въ преступленіи? Развѣ они еще не завоевали у насъ своего мѣста и своего уголка на солнцѣ, развѣ,-- о, благородные эклектики, которыхъ я такъ охотно сравниваю съ ними, вы, чье полное нравственное безкорыстіе и неизмѣнное душевное величіе предъ очами Божіими извѣстны міру!-- развѣ они не имѣютъ права стоять, по крайней мѣрѣ, наравнѣ съ вами, въ силу чистоты своего ученія, честности своихъ намѣреній и непорочности своей жизни? Это было бы конечнымъ, достойнымъ прогрессомъ девятнадцатаго вѣка, достиженіе котораго я желалъ бы еще видѣть передъ своею смертью!"
Реформа, которую Сентъ-Бёвъ произвелъ въ критикѣ, была многосторонняя. Во-первыхъ, онъ далъ ей подъ ноги почву, а именно историческую и естественно-научную. Старая, такъ называемая философская критика считала литературный документъ свалившимся съ неба, обсуждала его безъ всякаго отношенія къ автору и помѣщала его подъ тою или другою эстетическою или историческою рубрикой. Сентъ-Бёвъ въ своемъ изслѣдованіи произведенія восходилъ до момента его возникновенія; за бумагой онъ умѣлъ открывать человѣка. Онъ показалъ современникамъ и потомкамъ, что нельзя понять ничего, никакого сочиненія и никакого документа изъ прошедшаго, пока не удалось постичь то душевное состояніе, изъ котораго они проистекли, и составить себѣ представленіе о личности, отъ которой они происходятъ. Лишь такимъ образомъ документы получаютъ жизнь; лишь тогда исторія становится одушевленною; лишь благодаря такому пониманію произведеніе искусства становится прозрачнымъ.
Господствующимъ свойствомъ Сентъ-Бёва была любознательность, и она выступала у него въ той формѣ, которую можно было бы назвать научнымъ любопытствомъ. Она направляла его жизнь еще прежде, чѣмъ свободно выразилась въ его критикѣ. Первое время она еще мало замѣтна, такъ какъ онъ началъ по отношенію къ своимъ современникамъ, Шатобріану, Ламартину, Гюго, де-Виньи и многимъ другимъ, съ восхваленій, которыя позднѣе долженъ былъ значительно умѣрить. Такимъ образомъ, его карьера была противуположна карьерѣ Теофиля Готье, который началъ такъ рѣзко, но постепенно впалъ въ снисходительность, лишенную всякой силы. Но первыя, не критическія похвалы Сентъ-Бёва, тѣмъ не менѣе, имѣли своимъ источникомъ его склонность къ критикѣ. Преувеличенная похвала явилась слѣдствіемъ того, что въ молодости онъ былъ слишкомъ близокъ съ тѣми, кого подвергалъ своей критикѣ, но даже и это обстоятельство имѣло причиной любознательность Сентъ-Бёва. Для него, который смутно догадывался о различіи между книгами и жизнью еще ранѣе, чѣмъ онъ узналъ послѣднюю, для него, который былъ менѣе, чѣмъ кто-либо, расположенъ относиться съ уваженіемъ къ тому, за что писатель выдавалъ себя, или щадить то представленіе о немъ, которое толпа должна была воспринимать изъ его сочиненій,--его пытливость, его тонкая психологическая способность, его жажда видѣть вещи самому и вблизи, была побужденіемъ обходить оффиціальное и данное и отыскивать то истинное,что скрыто, то незначительное, что ведетъ къ пониманію.
Такимъ образомъ, критическое недовѣріе, собственно говоря, безсознательно влекло его къ знакомству со всѣми и каждымъ, тогда какъ въ своемъ юношескомъ простодушіи онъ полагалъ, что сближается лишь изъ энтузіазма къ идеямъ съ тѣми личностями, отъ которыхъ эти идеи исходили.