"... Нѣтъ, Сережа," отвѣчалъ ему Алгасовъ, "я жить хочу, а не покоиться на лаврахъ въ горделивомъ сознаніи приносимой мною ничтожной пользы, да и то еще сомнительной. Вотъ если бы жизнь была у меня, счастливая, полная жизнь, съ какой радостью ухватился бы я тогда за то же самое дѣло, за возможность приносить ту же самую грошовую пользу, и какъ скрасило бы тогда это дѣло мои и безъ него счастливые дни! Но такой жизни я не вижу и не знаю, а примириться съ ея отсутствіемъ на томъ только, что кому-то я приношу здѣсь какую-то пользу -- этого я не могу, не въ силахъ, а какъ бы я радъ былъ, если бы смогъ! Да къ тому же, разбери хорошенько все, что я здѣсь дѣлаю и хочу сдѣлать, и разсмотри, я ли все это лично сдѣлалъ, какъ Александръ Семеновичъ Алгасовъ, или же сдѣлали мои деньги? Вѣдь, право, по меньшей мѣрѣ три четверти всего здѣсь мною сдѣланнаго слѣдуетъ приписать не мнѣ, а деньгамъ моимъ, да и деньгамъ-то лишнимъ, такъ что на себя я не могу принять даже и чести пожертвованія этихъ денегъ, я вѣдь ни въ чемъ, ни въ одной прихоти не отказываю себѣ для добраго дѣла, и не подвигъ же это съ моей стороны, что я не трачу ихъ на излишнее и ненужное. Что же? Мои деньги -- онѣ всегда къ услугамъ Веденяпина, но я самъ, неужели я ни на что уже больше не гожусь, да не то, неужели больше ничего уже не могу я получить отъ жизни? Сережа, вѣдь я, какъ ребенокъ, забавляюсь игрушками. Игрушки и филантропическія эти затѣи, къ которымъ сердце мое равнодушно и которыя въ жизни моей не занимаютъ никакого мѣста. Игрушка и болтовня моя на Земскомъ Собраніи о совершенно чуждыхъ мнѣ дѣлахъ, заботы о людяхъ, которые и не просили меня заботиться о нихъ и которые въ концѣ концовъ гораздо лучше меня съумѣли бы управиться съ своими дѣлами, ибо я не вношу въ дѣло ничего, кромѣ усердія да благихъ желаній по обязанности и чувству долга, а они -- они внесли бы знаніе окружающихъ ихъ жизненныхъ условій и глубокій интересъ къ дѣлу, прямо и непосредственно ихъ касающемуся. Наконецъ игрушка и все мое игрушечное хозяйство съ игрушечными опытами, ибо хозяйство тогда только дѣло, тогда только и имѣетъ смыслъ, когда оно поставлено на правильную хозяйственную ногу, когда оно имѣетъ практическія, а не филантропическія цѣли. Хозяйство филантропическое немыслимо, какъ дѣло, ибо въ концѣ концовъ и легче, и прямѣе, и осмысленнѣе заниматься филантропіей на чистыя деньги. Для хозяйства и того уже довольно, если оно не имѣетъ цѣлью хищническаго истощенія земли и наглаго грабежа всего окрестнаго населенія, польза же отъ хозяйства должна быть первѣе всего самому хозяину; что же до всѣхъ этихъ агрономо-филантропическихъ моихъ упражненій -- хвали ихъ, какъ знаешь, называй какимъ хочешь именемъ, но только не хозяйствомъ, ибо это не хозяйство, т. е. не дѣло. Ну-съ, въ приращеніи своихъ доходовъ я не нуждаюсь и не имѣю слѣдовательно первой и самой побудительной причины усердно хозяйничать. Продолжать уже начатое -- да, я буду продолжать, иного ничего и не остается мнѣ, но я -- я никогда не назову этого дѣломъ. Въ концѣ концовъ всѣ мои игрушки стоили мнѣ за этотъ годъ приблизительно около 8000 р., и невольно иногда является мнѣ вопросъ, не все ли это было бы равно, а пожалуй и не больше ли даже пользы принесъ бы я, прямо выложивъ на столъ эту сумму чистыми деньгами и распредѣливъ ее ну хоть съ той же долей справедливости, съ какой я могъ бы ее сейчасъ распредѣлить, зная уже нѣсколько положеніе и нужды здѣшнихъ мужиковъ и пользуясь указаніями нѣкоторыхъ извѣстныхъ мнѣ мѣствыхъ жителей? Но это дѣло заняло бы у меня недѣлю, другую, а жизнь? Или ради наполненія жизни дѣлать все то же самое, нарочно на цѣлый годъ растягивая недѣльное дѣло? Повторяю, Сережа: мое хозяйство -- не дѣло; земская моя дѣятельность, пожалуй, и дѣло, но дѣло слишкомъ ничтожное; а благотворительность -- не деньги только, душу, любовь свою надо отдать ближнимъ, тогда лишь и дастъ она жизнь и счастье. Ну, души своей отдать имъ я не могу, въ этомъ несчастье мое, Сережа, во мнѣ слишкомъ сильно чувство личной жизни, а этой-то личной жизни и нѣтъ у меня и ничто здѣсь не даетъ мнѣ ея. Неужели она окончательно и нигдѣ невозможна?"
"Саша, къ чему-же отказался ты отъ болѣе широкаго поприща, когда тебѣ его предлагали? Но и сейчасъ не совсѣмъ еще закрыто оно для тебя. Ты молодъ. Начни снова учиться, отдай наукѣ свои силы и жизнь -- вотъ дѣло великое и безспорное, которое, надѣюсь, удовлетворитъ тебя и дастъ тебѣ жизнь."
"... Нѣтъ, Сережа, ты ошибаешься: не дастъ мнѣ жизни наука, ибо не знаю я, чему мнѣ учить другихъ, не знаю, въ чемъ истина, а слѣдовательно и къ наукѣ я могу относиться лишь формально, и ей, т. е., вѣрнѣе -- спеціальному изученію одной какой-нибудь ея частички, не могу я отдать своей любви. Но кромѣ того -- по прежнему не хочу я ничего исключительнаго, попрежнему, нѣтъ -- болѣе даже прежняго не хочу выходить изъ толпы. Я жизни хочу, но жизни общей, человѣческой, а не исключительной."
"... Ну, Саша, я перестаю тебя понимать, да кажется, Ты и самъ не понимаешь себя. Жизнь въ д ѣ нь, въ вн ѣ шней ц ѣ ли, пойми это, повѣрь мнѣ. Дѣло толпы не удовлетворяетъ тебя, какъ слишкомъ ничтожное, дѣла исключительнаго ты не хочешь за его объемъ и исключительность. Можно тутъ понять что-нибудь? Ты видишь жизнь въ однихъ только наслажденіяхъ, тогда какъ должно въ нихъ видѣть лишь исключительныя, рѣдкія мгновенія, къ тому же далеко не каждому выпадающія на долю. А ты и въ дѣлѣ даже прежде всего ищешь наслажденія. Ты хочешь жизни: повѣрь, Саша, ты преслѣдуешь цѣль несуществующую и потому-то и не достигъ ты ничего и никогда ничего не достигнешь, и даромъ только испортишь свои безъ того бы такіе прекрасные и счастливые дни."
"... Да, Сережа, тяжело мнѣ! Я вѣрю въ одно, что если именно д ѣ ло должно наполнять нашу жизнь, то должно быть и дѣло, доступное толпѣ, безъ исключенія всѣмъ, и въ то же время удовлетворяющее и самаго даже требовательнаго изъ насъ. Жить хочетъ каждый, а исключительныхъ людей много не требуется. Но ни такого дѣла, ни страстныхъ, жгучихъ, всю жизнь способныхъ наполнить и даже создать ее наслажденій -- ничего такого я не вижу и не знаю. Но съ другой стороны, нельзя жить, удовлетворяясь какими-нибудь пустяками вродѣ Симентальскихъ телятъ или рѣчи, произнесенной на Земскомъ Собраніи, и нельзя тбже всей жизни проводить въ ожиданіи рѣдкихъ и случайныхъ мгновеній истиннаго наслажденія и веселья, А между тѣмъ намъ дана жизнь, и ради чего-же, какъ не ради самой жизни, намъ дана она?"
Но, Саша, вѣдь ты же живешь, какъ ни какъ -- а твое дѣло даетъ же тебѣ жизнь, хоть и не блестящую, но разумную... Иной жизни и не можетъ дать дѣло толпы. Не забывай же главнаго правила мудрости: умѣй довольствоваться малымъ.*
"... Нѣтъ, не живу я, своихъ дней не могу назвать жизнью: это прозябаніе, тихій сонъ, но не жизнь. Вставая утромъ, я жду уже вечера и, ложась вечеромъ, говорю, какъ говаривали въ Обломовкѣ: вотъ и еще день прошелъ, и слава Богу! Вчерашняго дня я не жалѣю, завтрашняго не жду. Правда, тихо и покойно тутъ, ничто и не напоминаетъ даже, что есть на свѣтѣ какія-то наслажденія и желанія, и временами какъ отраденъ этотъ невозмутимый покой... Но жизнь ли это? Что же, прибавить еще жену къ моимъ Симентальскимъ телятамъ и рѣчамъ на Земскомъ Собраніи, да undeci, dodeci, tredeci ребятъ -- и это все, и больше нечего и ждать намъ отъ жизни? Можетъ-быть, можетъ-быть это и все, что въ силахъ дать намъ жизнь, но одного я не понимаю въ такомъ случаѣ: къ чему же дана намъ жизнь? Неужто для того только, чтобы заживо схоронить себя въ тишинѣ и спокойствіи могилы?"
"... А треволненія жизни, страданія, горе, заботы -- это лучше по-твоему?" писалъ Костыгинъ.
"... Не знаю," отвѣчалъ Алгасовъ, "но тишина и спокойствіе -- это нѣчто ужасное, тѣмъ болѣе ужасное, что понемногу поддаешься имъ, сживаешься съ ними и умираешь для жизни, незамѣтно, постепенно, пріятно, но все-таки сознавая, что умираешь: нѣчто подобное, вѣроятно, испытывали римляне, открывая себѣ жилы въ теплой ваннѣ. Такъ и чувствуешь медленное, шагъ за шагомъ, приближеніе нравственной смерти: полнѣйшее ко всему равнодушіе, безучастіе къ людскимъ интересамъ и волненіямъ, отсутствіе всякихъ желаній... А ты вдругъ толкуешь о дѣятельности и пользѣ -- но вѣдь это удѣлъ живыхъ, а не мертвыхъ!.. И если бы зналъ ты, Сережа, какъ тяжело провожать этимъ сознаніемъ кончающуюся и зря пропавшую молодость!"
III.