Вотъ и все, значитъ, до чего достигъ онъ въ жизни. Тысячу разъ права была Вѣра Григорьевна, говоря, что не вѣдать ему счастья... И что сказала бы она, увидѣвъ его въ его теперешнемъ положеніи?
А молодость уходитъ, съ каждымъ днемъ все ближе и -ближе ея уже недалекій конецъ: не далѣе, какъ слѣдующей же зимой стукнетъ ему 30 лѣтъ... Но что же сдѣлать, чтобы хоть молодостью-то воспользоваться? Какъ?
И не было отвѣта на этотъ назойливый вопросъ, и какъ только являлся онъ, всегда спѣшилъ Алгасовъ заглушить это чѣмъ-нибудь и поскорѣе за чѣмъ-нибудь забыться.
Но на занятіяхъ его нисколько не отзывались эти его душевныя тревоги и волненія и попрежнему ревностно и безъ устали работалъ онъ, добросовѣстно стараясь сдѣлать все, что могъ и въ силахъ былъ сдѣлать. Это не была жертва съ его стороны: такъ мало мѣста занимала въ его жизни его разнообразная деревенская дѣятельность, что нисколько не мѣшала ни она мучительнымъ думамъ его о жизни безъ цѣли и счастья, неизвѣстно зачѣмъ намъ, данной, ни думы эти какимъ-либо распоряженіямъ или заботамъ; дѣло, постороннее душѣ -- никогда не будетъ оно въ тягость въ минуты скорби и думъ, хотя никогда въ то же время и не облегчитъ ни одной тяжелой минуты.
Да и что ему? Онъ уже видѣлъ, что личная жизнь его, какая бы ни была она -- она пойдетъ своей дорогой, мимо всѣхъ его хозяйственныхъ и всякихъ иныхъ занятій, что на эти занятія онъ возлагалъ такія же несбыточныя надежды, какъ нѣкогда и на реставрацію скончавшейся крѣпостной жизни. Но разъ не въ силахъ онъ души своей отдать этимъ занятіямъ, то почему же не отдать имъ свободнаго времени, котораго у него такъ много?
А порой какъ мечталъ онъ совсѣмъ и навѣки погрузиться въ хозяйство, въ филантропію да въ мелочныя дрязги уѣздной жизни и уже не вѣдать ничего болѣе, ни о чемъ другомъ и не думать, ничего не просить, не желать и главное -- забыть все былое, всѣ мечты и порывы свои... Какимъ блаженствомъ казалась ему эта тихая жизнь, вся исполненная безчисленныхъ мелочныхъ радостей, тревогъ и огорченій! Какъ понималъ онъ въ эти минуты Онѣгина, завидовавшаго тульскому засѣдателю въ параличѣ, какъ самъ мучительно завидовалъ онъ мелкопомѣстному сосѣду своему Турзыкину, вся жизнь котораго была наполнена сначала усиліями добиться должности пристава при Съѣздѣ, а потомъ, когда наконецъ получилъ онъ вождѣленную эту должность -- усиліями удержаться на ней и среди уѣздныхъ бурь, интригъ и раздоровъ охранить свою добычу отъ посягательствъ другихъ искателей. И Турзыкинъ, недурной хозяинъ и вполнѣ въ сущности обезпеченный въ простыхъ своихъ потребностяхъ человѣкъ, онъ ѣздилъ, просилъ, молилъ, хлопоталъ, угождалъ, суетился, интриговалъ, сплетничалъ, сторожилъ, тревожился, успѣвалъ, торжествовалъ -- однимъ словомъ, жилъ и былъ доволенъ и счастливъ.
-- А я?.. съ тоской думалъ Алгасовъ, глядя на самодовольное и блаженное лицо румянаго здоровяка Турзыкина.
И стараясь по возможности гнать отъ себя всякія ненужныя думы, продолжалъ Алгасовъ жить въ деревнѣ. Время шло и все рѣже и рѣже посѣщали его эти думы и порывы къ иному, и мирные деревенскіе дни его, не волнуемые уже никакими желаніями, становились все тише и тише. Ничто не напоминало ему въ его уединеніи о жизни съ ея бурями и сверкающимъ солнцемъ, да и сама она стала наконецъ скрываться отъ него...
Какъ и всегда, всѣ свои выводы и сомнѣнія дѣлилъ Алгасовъ съ Костыгинымъ, и у нихъ завязалась горячая переписка. Костыгинъ всячески старался поддержать въ своемъ другѣ бодрость и вѣру въ начатое дѣло.
"Чего ты хочешь?" писалъ онъ Алгасову. "Разъ ты самъ сознаешь разумность и пользу дѣла, чего еще надо тебѣ? Нельзя, Саша, нельзя и желать большаго. Ты говоришь, что польза, тобою приносимая, невелика, но послушай, къ чему непремѣнно хотѣть одному сдѣлать то, что при нормальной экономіи труда надлежитъ сдѣлать десятерымъ? Ты во всемъ слишкомъ многаго требуешь отъ жизни, и въ этомъ твое несчастье. Гляди проще на вещи, и если ты самъ признаешь, что на данномъ мѣстѣ ты приносишь пользу, хотя и небольшую, будь доволенъ ею и счастливъ сознаніемъ, что на своемъ мѣстѣ ты дѣлаешь все, что дано сдѣлать человѣку."