-- Только я тебѣ, матушка, вотъ что скажу, возвращаясь, злорадно заговорилъ Иванъ Осиповичъ. Когда любовицки-то бросятъ -- ко мнѣ ужъ не являйся, я ужъ не приму, нѣтъ, на это и не разсчитывай...
-- Да вы отпустите только, а ужъ потомъ никакія силы на свѣтѣ не заставятъ меня къ вамъ вернуться!
-- И, можетъ, еще думаешь Васю взять съ собой? Нѣтъ, матушка, потаскушкѣ не дамъ своего сына воспитывать, объ этомъ и не мечтай...
-- Сдѣлайте одолженіе, хоть бы и давали, такъ не возьму. На что онъ мнѣ нуженъ, вашъ Вася? Любуйтесь имъ, совершенное ваше подобіе, такой же уродъ...
-- Да-съ, сударыня, и не будь этого сходства, никогда не повѣрилъ бы я вамъ, что это мой сынъ!
-- Это мнѣ нисколько не интересно, вѣрите вы или нѣтъ. Итакъ, завтра у меня будетъ видъ?
-- И чтобъ тебя, подлой, завтра же здѣсь не было, слышишь? неистово заоралъ онъ, взбѣшенный до послѣдней степени.
-- Этого могли бы и не говорить. Дайте паспортъ сегодня, и сегодня же меня не будетъ.
Съ безсильной злобой взглянулъ на нее Иванъ Осиповичъ и вышелъ, громко хлопнувъ за собой дверью.
Нечего описывать радости Надежды Ѳедоровны. Тутъ же присѣла она къ столу и написала записку Алгасову: