"Милый, родной, погоди немного, завтра же будетъ меня видъ, и мы уѣдемъ съ тобой. Я свободна! Наконецъ-то! Наконецъ избавилась я отъ этого человѣка! Какъ я рада, какъ счастлива, милый! Ты не повѣришь, какъ мнѣ хорошо, какъ люблю я тебя! Прощай, жди меня завтра, прощай, милый! Твоя на вѣки Наденька".
И, готовясь къ отъѣзду, она принялась перебирать и укладывать свои вещи. Съ собой она брала самое только необходимое да нѣкоторыя приданыя свои вещи, все же прочее оставляла мужу.
-- Фею какую-нибудь заведетъ себѣ, такъ ей пригодится, съ улыбкой подумала она. Были на ней хорошія серьги, подарокъ мужа, и ихъ сняла она и положила въ комодъ.
А Иванъ Осиповичъ сумрачно ходилъ изъ угла въ уголъ и сердито плевался во всѣ стороны. Досадно было ему на свое пораженіе, но и въ голову даже не приходило измѣнить данному женѣ обѣщанію: онъ боялся ея, да и самъ наконецъ разсудилъ, что дѣйствительно лучше съ ней развязаться и не знать ужъ ея. Не о томъ теперь думалъ онъ, мечты его уносились въ далекое будущее, и видѣлъ онъ тамъ Надежду Ѳедоровну истощенную, исхудалую, постарѣвшую, подурнѣвшую, больную, умоляющую его о прощееіи, и какъ все ей припомнитъ онъ тогда и за все отомститъ, какъ вдоволь сначала надъ нею натѣшится прежде, чѣмъ выгнать ее вонъ. И съ злобнымъ торжествомъ наслаждался онъ этой картиной, до послѣднихъ ея мелочей возсоздавая ее въ своемъ воображеніи...
Алгасовъ получилъ записку Надежды Ѳедоровны и ужасно ей обрадовался. Три дня не видалъ уже онъ своей Наденьки и долго не могъ теперь заснуть, съ тревогой все думая, что-то будетъ завтра и дѣйствительно ли все сбудется, какъ писала Наденька.
На другой день, часовъ около двухъ, Иванъ Осиповичъ вошелъ къ женѣ, швырнулъ ей на столъ какую-то бумагу и вышелъ, ни слова ей не сказавъ, бросивъ на нее взглядъ, полный злобы и ненависти. Надежда Ѳедоровна отвѣтила ему такимъ же взглядомъ.
Живо схватила она бумагу и развернула ее: это и былъ желанный паспортъ, по просьбѣ мужа выданный ей изъ канцеляріи Гурьевскаго губернатора. Спрятавъ драгоцѣнный этотъ листъ бумаги, тотчасъ же велѣла она горничной вынести заранѣе уже приготовленный сакъ-вояжъ, одѣлась и вышла, не простившись съ сыномъ, даже и не вспомнивъ о немъ въ эту минуту.
Уже сакъ-вояжъ ея былъ положенъ на извощика и Надежда Ѳедоровна отворила уже дверь, чтобы навсегда оставить домъ мужа, какъ вдругъ мужъ явился передъ нею, весь блѣдный отъ безсильной ярости. Не помня себя, не замѣчая стоявшихъ въ комнатѣ людей, со всего розмаха звучную пощечину далъ онъ уходившей женѣ. Надежда Ѳедоровна обернулась, съ презрѣніемъ и отвращеніемъ взглянула на него и, ни слова не говоря, быстро захлопнула за собой дверь. Поспѣшно сѣла она на извощика и велѣла ему ѣхать какъ можно скорѣе.
Такъ разстались, чтобы никогда уже болѣе не встрѣчаться въ жизни, эти два человѣка, неизвѣстно зачѣмъ обвѣнчанные о. Павломъ. Кого изъ нихъ винить во всемъ происшедшемъ? Плохо жилось Надеждѣ Ѳедоровнѣ съ грубымъ, тяжелымъ деспотомъ-мужемъ, всего отъ нея требовавшимъ для себя и ничего не хотѣвшимъ для нея сдѣлать, не въ смыслѣ снисхожденія къ ея сердечнымъ исторіямъ, а для ея нравственной жизни, для ея счастья, для ея развитія, для всего, на что она имѣла право, какъ женщина и человѣкъ. Но съ другой стороны, плохо жилось и Ивану Осиповичу съ легкомысленной, вѣтреной женщиной, ни о чемъ не думавшей, кромѣ забавъ и удовольствій. Положимъ, у порядочнаго мужа и Надежда Ѳедоровна стала бы хорошей женой и хозяйкой, хорошей, по крайней мѣрѣ безразличной женщиной, но вѣдь точно также можно сказать, что будь у Ивана Осиповича иная жена, которая умѣла бы вліять на него и смягчать дурныя стороны его характера -- и онъ сталъ бы, можетъ-быть, недурнымъ мужемъ, какъ и теперь сталъ онъ недурнымъ отцомъ...
Но случилось именно то, что всего чаще случается въ жизни: сошлись, не зная другъ друга, люди, у которыхъ была одна только цѣль и одно желаніе -- какой бы то ни было забавой наполнить длинные, пустые, ненужные дни свои, и что же удивительнаго, что при самыхъ даже благопріятныхъ условіяхъ, и все-таки ничего хорошаго не выходитъ изъ подобныхъ союзовъ? А кого винить?