Въ отвѣтъ она получила новыя жалобы: Ивану Осиповичу необходимо было высказаться, и онъ не жалѣлъ матери, въ яркихъ краскахъ описывая ей свое ужасное положеніе.
Чѣмъ могла, помогала ему Анна Николаевна въ его горестяхъ. Она и ласкала его, и утѣшала, и учила, какъ надо дѣйствовать на жену, чтобы вновь привязать ее къ себѣ, и надо отдать ей справедливость, если бы Иванъ Осиповичъ послѣдовалъ тогда ея совѣтамъ -- можетъ-быть, супружеская жизнь его и приняла бы другой, болѣе мирный оборотъ. Но онъ не обращалъ на слова матери ни малѣйшаго вниманія, продолжая только изливаться въ жалобахъ передъ нею и неизмѣнно все повторяя въ концѣ каждаго письма, "и зачѣмъ только я женился! И дернула же меня нелегкая заѣзжать къ тебѣ!"
Ища хоть въ чемъ нибудь облегченія, хоть какой-нибудь надежды на лучшее будущее, тщательно припоминала Анна
Николаевна все хорошее въ Наденькѣ, смягчая и извиняя въ ней молодостью дурное; какъ передъ сватьбой Иванъ Осиповичъ старался склонить мать на свою сторону, напирая на то, что онъ находилъ хорошаго въ Наденькѣ, такъ и теперь подобными же разсужденіями старалась Анна Николаевна утѣшить и ободрить и себя, и сына, и, основываясь на воображаемыхъ какихъ-то хорошихъ сторонахъ сердца Наденьки, строила она сыну свѣтлые планы будущей согласной его жизни съ женой.
Порадовало-было ее рожденіе внука, но вскорѣ же стали получаться отъ Ивана Осиповича еще болѣе отчаянныя письма, и все тяжелѣе и тяжелѣе становилось на душѣ у Анны Николаевны.
Долго царила зима въ Напрномъ, долго занесенный сугробами снѣга, со всѣхъ сторонъ окруженный однообразной сверкающей бѣлой пеленой, ждалъ Мысъ Доброй Надежды тепла и весны, простора и свободы. Наконецъ повѣяло съ юга тепломъ, мягче сталъ воздухъ и снѣгъ утратилъ часть ослѣпительнаго своего блеска: такъ человѣкъ, разставшись съ молодостью, неизмѣнной сохраняетъ еще нѣкоторое время красоту свою, но нѣтъ уже у красоты этой всей былой ея свѣжести, которой недавно еще такъ она плѣняла...
Кончалась зима; наступили первые ясные весенніе дни, кое гдѣ, по южнымъ склонамъ горъ, зашумѣли первые потоки, журча гдѣ-то снѣгомъ, показались первыя прилетныя птицы -- вся природа стала готовиться къ пробужденію и жизни. Это были первые только признаки приближающейся весны, зима не уступала еще ей своего царства, хотя дни его и были уже сочтены.
Зимній путь держался еще съ грѣхомъ пополамъ, но скоро уже должно было наступить то время, когда Наюрвое совершенно исчезало для остального міра: съ трехъ сторонъ валивала его вода, а съ четвертой всякій доступъ къ нему преграждалъ глубокій, непроходимый весною оврагъ, пересѣкавшій единственную дорогу, соединявшую Нагорное съ міромъ посредствомъ ближайшаго села Сурова. И не было въ тѣ дни въ Нагорное никакихъ путей, ни ѣзда коннаго, ни хода пѣшаго, и продолжалось это иногда до двухъ недѣль.
Былъ вечеръ яснаго и теплаго весенняго дня, одного изъ тѣхъ, которые наносятъ смертельные удары дряхлѣющей зимѣ. Веселѣе къ полудню зашумѣла вода по овражкамъ и скатамъ, показавшись наконецъ изъ-подъ снѣга, кое гдѣ, на высокихъ мѣстахъ, обнажилась уже земля, защебетали птички, радуясь теплу и солнцу, набухшія почки деревьевъ вотъ-вотъ, казалось, готовы распуститься... Къ вечеру, правда, сдѣлалось холоднѣе, стало даже сильно морозить, но это не бѣда: еще нѣсколько такихъ же дней -- и зима окончательно должна уже будетъ уступить мѣсто веснѣ.
Говоря высокимъ слогомъ, у Анны Николаевны былъ "раутъ", на которомъ присутствовалъ "весь Мысъ Доброй Надежды", т. е. Марья Васильевна да попадья съ дочерью. Не было только о. Павла: онъ еще не вернулся, должнобыть, съ базара изъ Сурова, а то и онъ хотѣлъ воспользоваться любезнымъ приглашеніемъ Анны Николаевны, праздновавшей въ этотъ день 62-ю годовщину своего рожденія.