Три года промчалось съ того дня, какъ Надежда Ѳедоровна уѣхала изъ Нагорнаго, три года, полные военныхъ и всякихъ иныхъ тревогъ; сколько перемѣнъ, сколько событій случилось за это время въ мірѣ, а въ Нагорномъ все по-старому и ничто не измѣнилось тамъ, какъ будто и не было совсѣмъ этихъ трехъ лѣтъ. Попрежнему стоитъ Мысъ Доброй Надежды надъ самой рѣкой, на припекѣ и на вѣтру. Попрежнему тихо и безъ тревогъ живутъ его обитатели, работая изо всѣхъ силъ, никого не трогая и мирно отбывая повинности. Попрежнему ежедневно видаются члены тамошняго beau-monde'а, развлекаясь разговорами о мелкихъ сельскихъ новостяхъ, чтеніемъ Нивы да игрою въ дураки и въ свои козыри -- все тамъ по-старому, какъ установилось десятки лѣтъ назадъ, и ни въ чемъ не замѣтно тамъ теченіе времени. Слабыми, глухими отголосками долетаютъ туда міровыя волненія, никого тамъ не затрогивая, да и почти и не производя тамъ никакого впечатлѣнія. Да и то сказать: царства могутъ возникать и падать, войны начинаться и кончаться, открываться и телефоны, и фонографы -- какое до всего этого дѣло Нагорному и его обывателямъ?
О. Павелъ постарѣлъ немного, но ходитъ все въ томъ же сѣромъ подрясникѣ: подрясникъ оказался прочнѣе самого о. Павла. Впрочемъ, однѣ только все прибавляющіяся сѣдины и выказываютъ его старость, работаетъ же о. Павелъ попрежнему, попрежнему съ утра до ночи хлопочетъ и бьется изъ-за каждой копѣйки и попрежнему, вернувшись вечеромъ отъ Башкѣевой или Носовой, садится къ сальной свѣчкѣ, надѣваетъ очки въ мѣдной сильно-погнутой оправѣ и читаетъ передъ сномъ Епархіальныя Вѣдомости или же старыя, добытыя на базарѣ газеты. Такъ проходятъ всѣ дни его, какъ двѣ капли воды похожіе одинъ на другой, и такъ уже свыкся онъ съ этимъ однообразіемъ, что даже и не замѣчаетъ его.
Постарѣла и Катерина Павловна и, если только возможно это -- еще болѣе подурнѣла. Безропотно и тихо увядшая, она уже оставила всякую надежду выйти когда-нибудь замужъ, хотя нѣжное сердце ея все еще стремится кого-нибудь любить и къ кому-нибудь привязаться. А кого? Никого нѣтъ въ Нагорномъ, изъ Нагорнаго же выѣзжаетъ она разъ въ годъ, много два, къ подругѣ, тоже старой поповнѣ, снабжающей ее романами, которыми Катерина Павловна продолжаетъ зачитываться.
Марья Васильевна такъ освоилась съ Нагорнымъ, что, казалось, весь вѣкъ свой прожила она въ крошечномъ своемъ флигелечкѣ и, кромѣ него, никогда и ничего не видала и не знала. Такъ хорошо, такъ тихо и покойно жилось ей тамъ, среди мелочныхъ домашнихъ и хозяйственныхъ хлопотъ, такъ наслаждалась она свободой и полнѣйшей своей независимостью, что ни за какія сокровища въ мірѣ не промѣняла бы теперь тихихъ дней этихъ на ту шумную жизнь, которую она вела когда-то, вывозя Наденьку въ свѣтъ. Небольшое и незатѣйливое хозяйство ея какъ разъ пришлось ей по силамъ и склонности. Она возилась на своемъ дворикѣ и на своихъ скудныхъ десятинахъ, возилась, если и безъ особаго умѣнья, то съ любовью и усердіемъ, и дѣйствительно, всегда все было у нея въ порядкѣ: постройки прочныя, скотъ сытый, всякія телѣги, сохи и бороны въ исправности, и хозяйство, хотя немного, но все-таки кое что ей давало. Въ домѣ тоже всегда все было прибрано, выметено, вымыто, вездѣ чистота, во всемъ порядокъ, много варенья, соленья, наливокъ, большіе запасы всякой домашней провизіи, птицы, масла, яицъ и т, д., и эти хлопоты да кое какія женскія работы поглощали весь ея день; вечеръ проходилъ въ обществѣ о.. Павла или Носовой, а въ 10 часовъ и спать пора, и день прошелъ, прошелъ безмятежно и незамѣтно...
Хозяйство ея давало такіе блестящіе результаты, что не только имѣла Марья Васильевна все нужное для неприхотливой своей жизни, но даже и дочери могла она посылать время отъ времени сто, двѣсти, а то и триста рублей -- смотря по урожаю и цѣнамъ. Переписывались онѣ рѣдко, и Марья Васильевна лѣнива была писать, да и Надежда Ѳедоровна не любила этого занятія. Знала Марья Васильевна, что дочь ея не очень-то ладитъ съ мужемъ, а впрочемъ не скучаетъ и жизнью довольна, и потому не придавала большого значенія ея разладу съ Иваномъ Осиповичемъ, въ письмахъ своихъ ограничиваясь избитыми лишь наставленіями, что жена должна повиноваться мужу и снисходить къ его слабостямъ. Въ своихъ отвѣтахъ Надежда Ѳедоровна такъ всегда перемѣшивала жалобы на мужа съ описаніями разныхъ увеселеній и кавалеровъ, что и дѣйствительно по рѣдкимъ письмамъ ея трудно было судить, счастлива она или нѣтъ; иногда и совсѣмъ по нѣскольку мѣсяцевъ оставалась Марья Васильевна безъ всякихъ извѣстій о дочери, и временами немного и безпокоило даже это ее. Могла бы, правда, Анна Николаевна подѣлиться съ ней новостями и кое что разсказать ей о Надеждѣ Ѳедоровнѣ, но съ нѣкоторыхъ поръ Анна Николаевна совсѣмъ перестала упоминать о письмахъ старшаго своего сына и не любила, когда съ ней заговаривали объ этомъ.
Она стала еще сосредоточеннѣе и серьезнѣе и съ нѣкоторыхъ поръ стала какъ бы даже отдаляться отъ общества. Рѣдко уже навѣщала она своихъ сосѣдей, да и эти послѣдніе, видя, что не доставляютъ ей особаго удовольствія, тоже стали бывать у нея рѣже прежняго, и цѣлые дни проводила она такимъ образомъ въ совершенномъ уединеніи. Марьѣ Васильевнѣ и семейству о. Павла приходилось довольствоваться взаимными лишь посѣщеніями другъ друга да безконечными разговорами о томъ, съ чего бы это вдругъ стала Анна Николаевна такой молчаливой и гордой?
Анна Николаевна никогда не одобряла выбора сына, но когда, въ первое время послѣ сватьбы, стали приходить отъ него восторженныя письма, полныя описаній того безграничнаго счастья, которое давала ему Надя (онъ всегда нѣсколько смѣшивалъ Надю съ ея красотой), читая эти письма, Анна Николаевна смягчилась и повѣрила въ счастье своего сына. Она даже и Наденьку полюбила за это и всячески старалась теперь выискивать въ ней все новыя и новыя достоинства, о которыхъ тотчасъ же и сообщала сыну; она удвоила вниманье къ Марьѣ Васильевнѣ, она стала общительна, весела, словоохотлива -- словно и самой досталось ей на долю отрада взаимной любви. Недолго лишь продолжалось это. Время перваго восторга, перваго взрыва страсти прошло, чувственность Ивана Осиповича насытилась -- и письма его стали рѣже, короче и холоднѣй, о Наденькѣ въ нихъ почти и не упоминалось, или же упоминалось вскользь, между прочимъ. Анна Николаевна встревожилась. Что бы это значило? подумала она. По многу разъ перечитывала она письма сына, вдумываясь въ нихъ и въ каждое ихъ слово, стараясь добраться до самаго сокровеннаго ихъ смысла, и такъ, и эдакъ толкуя слова и выраженія, но, повидимому, въ нихъ не было ничего тревожнаго, ни малѣшей жалобы, никакого намека на несчастье. Бѣдная Анна Николаевна нѣсколько успокоилась. Объясняла она такъ, что медовые мѣсяцы прошли, и такому серьзному, умному человѣку, какъ ея сынъ, и неприлично даже было бы продолжать восторженныя описанія своей любви и своего счастья, что описанія эти были ему простительны въ первое только время этой любви, а что несчастнымъ быть ему не съ чего: не можетъ же Наденька не раздѣлять любви такого человѣка, какъ Иванъ Осиповичъ! Такъ утѣшала себя бѣдная старуха, хотя не такъ уже легко и весело было у нея на душѣ...
Но прошло еще нѣсколько времени: авторитетъ Ивана Осиповича въ глазахъ жены поколебался, перестала она смотрѣть на него, какъ на грозу, равнодушной стала къ его рѣчамъ и допеканьямъ -- и злоба его потребовала себѣ исхода. Единственнымъ такимъ исходомъ были для него лишь письма къ матери, лишь ей безъ утайки могъ онъ все разсказать и пожаловаться на горькую судьбу свою -- и Анна Николаевна вдругъ получаетъ отъ него отчаянное письмо: Иванъ Осиповичъ пишетъ, какъ онъ несчастливъ, какая пустая, безнравственная, безсердечная женщина его жена, какъ мало она его любитъ, какъ безстыдно со всѣми кокетничаетъ и т. д.
Глубоко опечалило это письмо Анну Николаевну, и съ этихъ-то поръ стала она задумчивой и грустной. Какъ сама была она счастлива счастьемъ сына, такъ же близко приняла теперь къ сердцу и его несчастье.
Теплое письмо написала она сыну. Ни напоминаній, ни упрековъ, ничего не было тамъ, но горячо убѣждала она сына быть мягче съ женой, снисходить къ ея молодости и къ нѣкоторымъ ея слабостямъ и стараться перевоспитать ее, дѣйствуя на нее не строгостью, а добротой и разумнымъ словомъ убѣжденья. Сдѣланнаго уже не передѣлаешь, писала Анна Николаевна, и потому надо уже смириться съ мелочными непріятностями и несовершенствомъ семейнаго счастья и, съ помощью ума и характера, настолько овладѣть волей жены, чтобы въ будущемъ, по крайней мѣрѣ, не допустить до болѣе крупныхъ разногласій.