Это былъ старикъ лѣтъ за 60, довольно еще бодрый съ виду. Пріятная его улыбка, умное, доброе лицо, быстрый и проницательный взглядъ -- все невольно располагало къ нему; но не смотря и на добродушіе, свѣтившееся въ его глазахъ -- во всей его осанкѣ, въ выраженіи красиваго, тщательно-выбритаго лица, даже въ самомъ взглядѣ его проглядывала привычка къ власти и значенію, тотъ отпечатокъ этой власти, который сохранился еще на нѣкоторыхъ богатыхъ старикахъ, большая часть жизни которыхъ прошла при крѣпостномъ еще правѣ.
-- Ну какъ поживаешь? Хозяйничаешь, я слышалъ? А? началъ Илютинъ.
-- Хозяйничаю, дядя, т. е. пока еще учусь только...
-- Что же, дѣло хорошее, да только, говорили мнѣ, новости какія-то у себя ты заводишь, порядки разные модные?
-- Надо же, дядя... смущенно проговорилъ Алгасовъ, чувствуя, что здѣсь немыслимо разсказывать о настоящей цѣли своихъ дѣяній. Впрочемъ, пока я только еще пробую кое-какія нововведенія, а хозяйство идетъ у меня по-старому, докончилъ онъ.
-- То-то -- по-старому!.. Старое вѣрнѣе! Мы вотъ всю жизнь этимъ старымъ прожили, и хорошо прожили, безъ денегъ не сидѣли. А новости эти... вотъ есть у меня сосѣдъ одинъ. Кочкорѣзовъ себѣ разныхъ завелъ, куклеотборниковъ -- сарай цѣлый заваленъ, а дохода нѣтъ, какъ нѣтъ...
-- А васъ, дядя, поздравить можно?
-- Это что? Андрей-то? Можно, можно! Ты вотъ взгляника на Оксану! А ты? Чего ты зѣваешь?
-- Не зѣваю, дядя, а судьба!
-- Судьба!.. Ты смотри, зѣваешь, зѣваешь, да и прозѣваешь, пожалуй! Что, лѣтъ 30 ужъ есть?