Такъ росъ и укрѣплялся разладъ между ними, разладъ, необходимо вызывавшій охлажденіе: ничего уже почти не. составляли они другъ для друга и, напротивъ, только мѣшали другъ другу. Ничего уже не было у нихъ общаго, не о чемъ было имъ говорить, не было ни дѣла, ни радостей, ни горя, ни даже впечатлѣній, которыя они могли бы раздѣлить -- и дальнѣйшее ихъ пребываніе въ Крыму лишилось такимъ образомъ всякаго для нихъ смысла.
Первый почувствовалъ это Алгасовъ. Ему стало скучно съ Надеждой Ѳедоровной и неотразимо потянуло его домой, туда, къ его друзьямъ, къ знакомой и любимой свѣтской жизни... Онъ предложилъ Надеждѣ Ѳедоровнѣ ѣхать въ Москву -- и тотчасъ же съ восторгомъ на это согласилась она, безъ сожалѣнія разставаясь съ Крымомъ: сентябрь уже кончился, все чаще и чаще стали перепадать дождливые осенніе дни, Ялта пустѣла съ каждымъ днемъ, да и порядкомъ уже надоѣли ей и Крымъ, и Ялта, и даже хорошенькая эта дача, такъ ее радовавшая весной...
Такъ разстались они съ Крымомъ. Въ виду новой жизни, ожидавшей ихъ въ Москвѣ, они даже помирились передъ отъѣздомъ и уѣхали дружные, веселые и довольные, хотя и безъ той уже страстной любви, съ которой они пріѣхали въ Крымъ. Любовь эта скончалась и погребена въ Крыму, оставивъ лишь мѣсто сладковато-нѣжной привычкѣ, этой жалкой тѣни былого чувства.
XVI.
Въ большой столовой недавно только вернувшихся изъ-за границы Вёдровыхъ сидѣли за обѣдомъ съ одного конца стола взрослые, съ другого -- дѣти съ гувернанткой, разливавшей супъ.
У Вёдровыхъ обѣдали въ этотъ день одни только родные, но зато всѣ почги были они здѣсь въ сборѣ за столомъ: возлѣ старообразной, расплывшейся Надежды Семеновны справа сидѣла еще молодая и стройная, не смотря на полноту, княгиня, но какихъ усилій, какихъ хлопотъ и стараній стоило ей избѣжать печальной въ этомъ отношеніи участи сестры! За нею сидѣлъ самъ Павелъ Ивановичъ, а слѣва отъ Надежды Семеновны помѣщались высокій, представительный князь и Константинъ Платоновичъ, все такой же свѣжій, веселый и сіяющій, какимъ онъ былъ всегда, и въ первой молодости, и въ день великолѣпной своей сватьбы.
Павелъ Ивановичъ, напротивъ, неузнаваемо измѣнился за послѣднее время: онъ весь осунулся, постарѣлъ, посѣдѣлъ, похудѣлъ -- такъ повліяла на него жестокая хроническая болѣзнь, которой онъ давно уже страдалъ и которая неожиданно вдругъ усилилась зимой. Воды помогли ему и нѣсколько поправили его, но полнаго исцѣленія не послѣдовало и былыя силы уже не вернулись къ нему.
Эта же болѣзнь заставила его отказаться и отъ прежней ретивой служебной его дѣятельности: онъ еще служилъ, по скорѣе уже по названію, чѣмъ на дѣлѣ. Годъ тому назадъ назначенный сенаторомъ, онъ однако же не присутствуетъ въ Сенатѣ и какъ почетвый лишь опекунъ имѣетъ еще кое какія занятія. Въ этомъ, впрочемъ, не особенно досадовалъ онъ на свою болѣзнь: не обладалъ онъ ни страстной любовью къ дѣлу, ни властолюбіемъ, ни даже излишнимъ честолюбіемъ; чинъ генералъ-лейтенанта, три звѣзды да званія сенатора и почетнаго опекуна совершенно удовлетворяли его, и уважаемый въ обществѣ, богатый, счастливый въ семейной жизни, онъ говорилъ, что, если бы не болѣзнь -- вполнѣ доволенъ и счастливъ былъ бы онъ свой судьбой.
Также доволенъ и счастливъ былъ и князь, попрежнему предводитель и камергеръ, и изо всѣхъ трехъ одинъ лишь Константинъ Платоновичъ не переставалъ ворчать и жаловаться: уже семь лѣтъ, какъ состоитъ онъ товарищемъ предсѣдателя, и до сихъ поръ все не даютъ ему никакого повышенія. Чтобы выказать неудовольствіе, онъ уѣхалъ изъ Москвы и около года прожилъ въ имѣньи жены, но и это не помогло и не оказало дѣйствія на петербургскихъ сановниковъ. Но зато же и единственныя были это его неудачи: въ остальномъ ему страшно во всемъ везло и неожиданная смерть брата его жены, молодого, здороваго человѣка -- сразу создала она ему выдающееся положеніе въ московскомъ свѣтѣ, положеніе, какого врядъ ли добился бы онъ когда и самой даже успѣшной службой.
Онъ только что вернулся изъ Масловки, и потому разговоръ за обѣдомъ шелъ о Масловкѣ и тамошнихъ дѣлахъ. Потомъ заговорили о заграничной поѣздкѣ Вёдровыхъ и тотчасъ же принялась Надежда Семеновна жаловаться и бранить заграничную жизнь и заграничные порядки, которые, напротивъ, горячо защищала княгиня, назвавъ при этомъ любимую сестрой Москву отсталымъ провинціальнымъ городомъ, на что Надежда Семеновна даже обидѣлась. Такъ кончился обѣдъ и всѣ перешли въ диванную, куда имъ подали кофе, когда пріѣхалъ опоздавшій къ обѣду Сергѣй Игнатьевичъ.