Все чаще и чаще случались у нихъ подобныя сцены, обоимъ доставляя одинаково непріятныя минуты. Тяжело и грустно было Алгасову это равнодушіе его подруги ко всему, что его занимало, и онъ искалъ забвенья въ книгахъ, въ своихъ думахъ да въ длинныхъ письмахъ къ Костыгину, съ которымъ онъ возобновилъ переписку. Надеждѣ Ѳедоровнѣ страшно надоѣдали непонятныя и чуждыя ей рѣчи Алгасова, и удвоеннымъ весельемъ въ молодомъ своемъ кружкѣ старалась она вознаградить себя за скуку и стѣсненія въ своей домашней жизни. Жившіе доселѣ одной общей жизнью, дружно дѣля всѣ ея впечатлѣнія и радости, Алгасовъ и Надежда Ѳедоровна имѣли теперь каждый свою отдѣльную жизнь и свои отдѣльныя, непонятныя для другого радости, и одна только не совсѣмъ еще, ни ему, ни ей, не приглядѣвшаяся красота ихъ, она лишь и связывала ихъ пока и давала еще имъ минуты счастья.
Другимъ такимъ же крестомъ были для Надежды Ѳедоровны поѣздки Алгасова по Крыму. Прежде, когда поѣздки эти являлись желаннымъ разнообразіемъ въ ихъ тихой жизни, Надежда Ѳедоровна охотно всегда сопровождала его, теперь же, когда такъ весело жилось ей въ Ялтѣ -- никакого уже удовольствія не доставляло ей теперь таскаться по горамъ и татарскимъ деревушкамъ, гдѣ, по ея словамъ, вездѣ все было одно и то же, что они столько разъ уже видѣли. Такъ, во второй половинѣ августа вздумалось Алгасову поѣхать въ долину Бельбека, чтобы осмотрѣть нѣкоторыя, еще неизвѣстныя ему развалины и мѣста сраженій и кстати еще разъ подняться на Яйлу по живописной Чортовой лѣстницѣ. Съ большой неохотой и послѣ многихъ только споровъ согласилась наконецъ Надежда Ѳедоровна на эту поѣздку и все время была не въ духѣ, не говорила съ нимъ, не глядѣла на него, не слушала никакихъ его объясненій и все лишь торопила его скорѣй домой, такъ что окончательно вывела его изъ себя. На зло ей онъ провелъ на Бельбекѣ два лишнихъ дня, разъѣзжая по всей долинѣ и по знаменитымъ ея садамъ, и кромѣ того на возвратномъ пути заѣхалъ еще въ Георгіевскій монастырь. Нечего и говорить, что вернулись они въ ссорѣ и тотчасъ же разошлись по своимъ комнатамъ.
Впрочемъ, ссоры эти не были продолжительны и миръ пока еще заключался у нихъ скоро. Такъ было и теперь. Когда же снова вздумалось Алгасову ѣхать, на этотъ разъ въ Судакъ, гдѣ онъ еще не былъ, Надежда Ѳедоровна даже заплакала съ горя. Она то упрашивала его оставить ее дома, то спорила съ нимъ, доказывая, что въ этихъ глупыхъ горахъ нѣтъ ровно ничего интереснаго, а всѣхъ горъ и долинъ все равно вѣдь не пересмотришь. Что ни говорилъ ей Алгасовъ, она все твердила свое:
-- Ну милый, ну хоть на этотъ разъ оставь меня, потомъ я поѣду съ тобой, куда хочешь поѣду, а теперь мнѣ такъ не хочется ѣхать... Ты подумай, мы собрались ѣхать завтра въ Гурзуфъ чай пить, а ты вдругъ въ Судакъ зовешь... Ну хоть отложи эту поѣздку, а то безъ меня поѣзжай! Ну что тамъ интереснаго, въ этомъ Судакѣ? Все тѣ же горы, тѣ же виноградники и тѣ же татары, мало развѣ мы ихъ видѣли? Надоѣло ужъ это...
-- Да ты вѣдь не видала Судака, можетъ, тамъ и хорошо? И какъ это не надоѣлъ тебѣ Гурзуфъ?
-- Что же тамъ хорошаго, когда и гостинницъ даже нѣтъ, неизвѣстно, гдѣ и ночевать придется?..
-- Гдѣ-нибудь найдемъ себѣ мѣсто...
-- Нѣтъ, милый, любимый, дорогой, оставь ужъ меня, пожалуйста оставь, ну что тебѣ, ну пожалуйста...
Такъ Алгасовъ и уѣхалъ одинъ.
Но когда въ половинѣ сентября онъ собрался для дополненія своего знакомства съ Крымомъ проѣхаться по сѣверной степной его части и посѣтить Перекопъ -- этотъ древній путь изъ Россіи въ Крымъ и обратно, тутъ Надежда Ѳедоровна рѣшительно уже отказалась ѣхать. Она уже не просила, а съ обычнымъ своимъ упрямствомъ молчала, ничего не отвѣчая на всѣ его доводы и просьбы, и они разстались въ страшной ссорѣ, такъ что Алгасовъ уѣхалъ, даже и не простившись съ нею. Впрочемъ, она не обратила на это ни малѣйшаго вниманія: радуясь свободѣ, въ тотъ же день назвала она цѣлую кучу гостей и во все время ни разу и не вспомнила объ Алгасовѣ, который ѣхалъ между тѣмъ по ровнымъ, однообразнымъ степямъ, полный самыхъ тоскливыхъ думъ, весь поглощенный тяжелой мыслью о происшедшей въ его Наденькѣ перемѣнѣ...