I.

Короткій мартовскій день уже близился къ концу. Совершенно невидное изъ-за сѣрыхъ облаковъ солнце еле освѣщало грязный, полу растаявшій снѣгъ, изъ-подъ котораго мѣстами уже выглядывала земля и угрюмо зеленѣли убогіе остатки прошлогодней травы. День былъ холодный, ненастный. Съ самаго утра все время, ни на минуту не переставая, моросилъ мелкій, надоѣдливый дождь, еще болѣе мрака придававшій и безъ того уже мрачной картинѣ. Порывистый западный вѣтеръ обдавалъ холодомъ и насквозь пронизывающей сыростью. Дождь то усиливался и лилъ, какъ изъ ведра, то, при поворотахъ вѣтра, обращался въ мокрый снѣгъ, залѣплявшій глаза и людямъ, и лошадямъ. Казалось, умирающая зима собрала весь остатокъ своихъ старческихъ силъ, чтобы рядомъ брюзжаній и капризовъ отомстить людямъ за нетерпѣливое ожиданіе ея смерти и за аюбовь къ ея веселой и юной преемницѣ...

Скверные это дни -- первые весенніе дни... Никакая осень не сравнится съ ихъ удручающей тоскливостью. Скверно на душѣ въ такіе дни, ни на что и глядѣть не хочется, ничто не радуетъ, ничто не зоветъ къ себѣ. Холоднымъ, угрюмымъ все кажется тутъ, и еще болѣе угрюмыми выглядываютъ въ такіе дни тѣ мѣста, которыя съ дѣтства привыкли мы любить и соединять съ ними мысль о весельи и счастьи и только ее -- тяжело и больно ихъ видѣть въ ненастные мартовскіе дни...

Скучно и тоскливо было Алгасову въ теченіи всей дороги; но когда вдали изъ-за голыхъ деревьевъ сада показался на горѣ его старый домъ, весь черный отъ дождя, какъ-то особенно хмуро глядѣвшій на своего хозяина -- тутъ сердце сжалось у Алгасова, и не тоска, нѣтъ, это слово слишкомъ еще мелко, чтобы обозначить состояніе его духа, а какое-то безнадежное отчаяніе овладѣло имъ... Онъ не могъ глазъ оторвать отъ почернѣвшихъ стѣнъ своего дома, темнымъ пятномъ выступавшихъ на сѣромъ небосклонѣ: пустота, холодъ, мракъ и могильный покой -- вотъ что, казалось, сулили ему старыя стѣны, а закрытыя ставни словно ручались за исполненіе этого обѣщанія. И нигдѣ, ни въ чемъ ни даже пустяка какого-нибудь, который нарушилъ бы царившую въ природѣ мрачную гармонію...

Часа четыре тащился Алгасовъ съ послѣдней станціи, а дороги все еще оставалось въ лучшемъ даже случаѣ на. два часа. Чѣмъ болѣе хотѣлось ему поскорѣе добраться до дома, тѣмъ хуже становилась дорога. Иначе, какъ шагомъ, невозможно было ѣхать, но и шагомъ еле тащились усталыя лошади, уныло понуривъ свои лохматыя головы, словно отчаяваясь дотащиться когда-нибудь до мѣста. На Алгасовѣ не было уже ни единой сухой нитки: мелкій дождь, какъ ни кутался отъ него Алгасовъ, проникалъ всюду, со всѣхъ сторонъ охватывая его холодомъ и сыростью. Онъ билъ ему прямо въ лицо, незамѣтно забирался за воротникъ, подъ шубу, въ рукава. Ни за что нельзя было взяться ни на себѣ, ни въ саняхъ, все было холодно и мокро. Приходилось безпомощно и неподвижно сидѣть на вѣтру съ мокрымъ лицомъ и мокрыми руками, при каждомъ толчкѣ снова и снова чувствуя непріятное прикосновеніе къ тѣлу холоднаго и отсырѣвшаго бѣлья.

Рыхлый грязный снѣгъ, зажоры въ каждомъ овражкѣ, затѣмъ вязкая грязь, а мѣстами такъ и вовсе лужи, за которыми вдругъ слѣдовала мерзлая, еще не оттаявшая земля, и т. д. въ томъ же порядкѣ -- такова была вся дорога; останавливаясь на каждомъ шагу, съ усиліемъ дотаскивали лошади сани до небольшого клочка снѣга и, поминутно спотыкаясь и проваливаясь, медленно плелись впередъ, и не управляемыя даже понуро сидѣвшимъ на козлахъ ямщикомъ въ насквозь промокшемъ тулупѣ, какимъ-то до-нельзя упавшимъ голосомъ изрѣдка покрикивавшимъ на нихъ. Рѣдкіе удары колокольчика, и они въ свою очередь гармонировали съ настроеніемъ духа и ямщика, и сѣдока, и даже лошадей.