Уже солнце зашло, когда, сдѣлавъ отчаянныя усилія, втащились наконецъ лошади въ гору, шагомъ проѣхали по селу и поворотили на дворъ.
Тутъ угрюмый домъ сталъ прямо передъ Алгасовымъ, мокрый и черный, съ запертымъ крыльцомъ, безо всякихъ признаковъ жизни. Сердце заныло у Алгасова, когда онъ оглянулся среди пустого двора и, слегка выпрямившись, взглянулъ впередъ: домъ показался ему могилой, въ которую онъ ѣдетъ хоронить себя.
На дворѣ ни души: даже собаки, забившіяся въ свои конуры, и тѣ не сразу начали лаять; уныло шумѣли только верхушки деревьевъ да хлопали плохо притворенныя ставни. На застроенномъ со всѣхъ сторонъ дворѣ было совсѣмъ уже темно и лишь вдали, въ маленькихъ и грязныхъ окнахъ людскихъ, виднѣлся тусклый свѣтъ, даже и подъ самыми окнами ничего не освѣщавшій. И самый пріѣздъ не на радость при такой обстановкѣ, и когда сани остановились наконецъ у крыльца, Алгасову жаль даже стало дороги и досадно на ея конецъ, словно конецъ этотъ горько обманулъ какія-то розовыя его ожиданія и заставилъ проститься съ отрадными какими-то надеждами...
Да почти такъ и было оно: не съ радостнымъ привѣтомъ встрѣчалъ его старый домъ, въ которомъ онъ собирался жить.
Въ Веденяпинѣ его не ждали. Занятый другимъ, среди поспѣшныхъ сборовъ, онъ позабылъ извѣстить о своемъ пріѣздѣ и приказать, чтобы натопили и приготовили ему домъ -- и тутъ лишь вспомнилъ онъ объ этомъ и подумалъ, какой неудобный ночлегъ ожидаетъ его въ эту ночь...
Весь мокрый и забрызганный грязью, усталый, продрогшій и голодный, сошелъ онъ съ саней и впотьмахъ стушить прямо въ лужу: ледяная вода хлынула ему въ галоши, и въ то же время яростный порывъ вѣтра, распахнувъ полы его шубы, обдалъ его холодомъ и сыростью, словно дорога, жалѣя, что должна наконецъ выпустить изъ рукъ свою жертву, въ послѣдній разъ хотѣла дать ему почувствовать на прощанье всѣ свои прелести.
Еще болѣе усилило это тоскливое настроеніе Алгасова и тѣмъ полнѣе овладѣвали имъ подобныя непріятности, что не было у него вѣры въ свое будущее, которая поставила бы его выше мелочей и даже не мелочей жизни. Молча ждалъ онъ, пока подойдутъ къ крыльцу спѣшившіе съ фонаремъ люди и, ни слова имъ не сказавъ, не отвѣчая даже на ихъ привѣтствія, нетерпѣливо смотрѣлъ онъ, какъ прибѣжавшій управляющій торопился вставить ключъ въ замокъ, что не совсѣмъ было легко при мерцающемъ и слабомъ свѣтѣ грязнаго фонаря.
Наконецъ отперли домъ. Среди разступившейся дворни вошелъ Алгасовъ въ сѣни, сбросилъ тамъ мокрыя галоши л, распорядившись, чтобы ему принесли поскорѣе водки и напоили бы также ямщика, пошелъ въ залу и слѣдующія за нею комнаты. Неласково встрѣтили его и сырыя, нетопленныя эти комнаты, словно и не рады были онѣ его пріѣзду. Не отдыхъ, не теплый уголъ, не привѣтливую улыбку находилъ онъ у себя дома, а холодъ, мракъ и безотрадную, гнетущую пустоту. Но что иное и могъ онъ ожидать, онъ, безпріютный, бездомный странникъ по жизненной дорогѣ? И еще хуже, гдѣ, на чемъ пріютитъ онъ душу свою, такъ страстно, мучительно-страстно жаждущую жизни, свѣтлой и полной, а не тоскливаго и безцвѣтнаго прозябанія, унылаго, какъ унылы и пустыя, холодныя эти комнаты, тускло освѣщенныя все тѣмъ же грязнымъ фонаремъ?
Взяться, какъ за якорь спасенія, за дѣло, теоретически придуманное, отдаться дѣлу, совершенно постороннему душѣ, отдаться не потому, чтобы само влекло оно къ себѣ, не по сознанію, что нѣтъ и не можетъ быть счастья и жизни внѣ этого дѣла, ибо въ немъ истина и счастье ближнихъ, а потому только, что путемъ логическихъ заключеній пришелъ онъ къ рѣшенію о необходимости какого бы то ни было дѣла и вслѣдствіе этого рѣшенія ваялъ первое попавшееся, и ваялъ именно это, а не другое какое, по соображеніямъ, опять-таки ничего общаго не имѣющимъ съ сущностью самаго дѣла... А какъ иначе, можетъ ли быть иначе, разъ есть у него горькая свобода выбора? И вотъ онъ отдался этому дѣлу, отдался по необходимости, но какъ нетопленныя комнаты плохо помогали ему согрѣться и отдохнуть послѣ дороги, такъ и придуманное это дѣло -- мало отдыха, мало тепла обѣщало оно его душѣ.
Завтра натопятъ комнаты, отворятъ ставни, снимутъ чехлы съ мебели, зажгутъ вечеромъ лампы -- и домъ станетъ удобенъ для житья, приметъ по крайней мѣрѣ внѣшній обликъ дома; случится ли когда что подобное и съ тѣмъ дѣломъ, которое отнынѣ призвано служить обиталищемъ его душѣ? Всѣ силы свои, всю любовь свою, даже болѣе -- всю жизнь теперь долженъ онъ отдать этому дѣлу. Сможетъ ли онъ сдѣлать это? И положимъ даже, онъ сможетъ пожертвовать своей жизнью, но въ его ли власти его любовь? Можно обѣщать вѣрность нелюбимой женщинѣ и, не смотря на всѣ соблазны и приманки счастья, сдержать это обѣщаніе, можно вынести все бремя подобной жертвы, все это въ предѣлахъ еще силъ человѣческихъ, но любовь свою отдать ей -- это уже невозможно...