Жизнью пожертвовать... Горькія слова, и еще болѣе горькія для Алгасова, такъ горячо всегда возстававшаго противъ подобной жертвы. Уже одно то, что приходится ему произносить теперь это слово: жертва -- не есть ли это сознаніе въ пораженіи, и въ пораженіи самомъ постыдномъ и горькомъ для человѣка, въ пораженіи въ лучшихъ и самыхъ завѣтныхъ его убѣжденіяхъ и взглядахъ?
Да и то наконецъ, что приходится отдавать свои никому и ничему, ни даже самому себѣ ненужные дни, что приходится отдавать ихъ теоретически придуманному дѣлу, развѣ это уже не признакъ пораженія? Удаляясь хозяйничать въ Веденяпнао, развѣ не сходитъ онъ съ жизненной арены, публично отрекаясь это всего, за что стоялъ всю молодость свою, до 28 лѣтъ, и смиренно переходя въ ряды прочихъ людей, дѣлающихъ то, другое, третье не потому, чтобы они любили это то, другое или третье, а потому, что надо же что-нибудь дѣлать, наслѣдье же богатыхъ отцовъ предоставляетъ право и свободу выбора?
Хоть полюбитъ ли онъ когда предстоящее свое дѣло, хоть потомъ, со временемъ, возможно ли это, чтобы теперешнее равнодушіе его смѣнилось когда-нибудь любовью? Можетъ-быть, надежда еще не потеряна на это, но, къ сожалѣнію, человѣку дано настоящее, а не будущее, и сносная дѣйствительность всегда желательнѣе для него самыхъ розовыхъ надеждъ. Но если не любовь, то благодарность безконечную чувствовалъ въ эту минуту Алгасовъ къ своему придуманному дѣлу: какъ и старый, холодный домъ, не смотря и на непривѣтливую встрѣчу, все-таки давалъ ему пріютъ и отдыхъ и впереди обѣщалъ если неуютный уголъ, гдѣ живется мирно и счастливо, то по крайней мѣрѣ удобную квартиру, такъ и дѣло это, хотя и нелюбимое, хотя и сочиненное, все-таки оно сулило ему отдыхъ, сулило наполнить его пустые дни, а въ данную минуту и этого уже много было для Алгасова.
Да если бы даже и надеждъ никакихъ не было у него на то, что, можетъ, со временемъ и полюбится ему это дѣло, и тогда бы, ради уже отдыха, ради хотя нѣсколькихъ чѣмъ-нибудь наполненныхъ дней, все-таки рвался бы къ нему Алгасовъ. И онъ доказалъ искренность своего желанія какъ можно скорѣе и не откладывая приняться за работу, почти съ опасностью жизни бросился онъ ей навстрѣчу, и даже тутъ, голодный, продрогшій, думая о ней, все съ тѣмъ же нетерпѣніемъ ждалъ онъ часа, когда отдастъ ей наконецъ свои силы и время, но тяжело, грустно, унизительно даже было ему сознаться передъ самимъ собою въ своемъ пораженіи, въ своемъ бѣгствѣ отъ жизни, въ измѣнѣ самымъ завѣтнымъ своимъ убѣжденіямъ, во всемъ, наконецъ, что находило себѣ выраженіе въ его пріѣздѣ въ Веденяпино и въ его новой, такъ хорошо и умно, по всѣмъ правиламъ логики придуманной жизни.
Все это передумалъ Алгасовъ, лежа на диванѣ въ темной гостинной, кутаясь въ шубу и дрожа отъ холода. Наконецъ принесли ему водки и, залпомъ выпивъ двѣ рюмтси, онъ почувствовалъ, какъ пріятная теплота медленно разливается по всему его тѣлу. А между тѣмъ, всѣ комнаты уже освѣтили, по всѣмъ угламъ разставили тавы съ горящимъ спиртомъ, всѣ камины и печи затопили. Въ грязноватой и тѣсной, но жарко зато натопленной конторѣ уже приготовили ему сухое и нагрѣтое бѣлье и платье, самоваръ и постель. Алгасовъ переодѣлся, напился чая и тотчасъ же легъ спать.
Послѣ холода и дорожной усталости, послѣ нѣсколькихъ ночей, проведенныхъ не раздѣваясь и кое-какъ, необычайно пріятно было чувствовать себя послѣ этихъ мытарствъ въ чистой и теплой постели. Съ наслажденіемъ расправляя утомленные члены, грѣлся Алгасовъ подъ теплымъ одѣяломъ, но, не смотря и на страшную даже усталость и какъ ни старался онъ -- долго не могъ онъ заснуть: тѣ же недавнія мысли вернулись къ нему и снова имъ овладѣли. Вновь и вновь все передумывалъ онъ то же самое, и все попрежнему, ни надежды, ни просвѣта -- ничего не видѣлось ему впереди.
Тотъ же пасмурный день, тотъ же вѣтеръ и тотъ же надоѣдливый дождь, вотъ что, проснувшись, вновь увидѣлъ Алгасовъ. Еще тоскливѣе стало на душѣ у него: безконечный сумрачный день предсталъ тутъ передъ нимъ, день, котораго не наполняла теперь даже и скучная дорога. Свободенъ былъ онъ дѣлать все, что угодно, а что ему дѣлать?
Онъ пошелъ въ домъ, уже натопленный и просушенный, благодаря нѣсколькимъ ведрамъ сожженнаго за ночь спирта -- но и тамъ не покидала его мысль о цѣломъ предстоящемъ днѣ. Что дѣлать? Желаннаго, любимаго, къ которому такъ и рвалась бы душа, ища въ немъ отдыха и радости, такого дѣла не было, а за иное силъ не было взяться, да въ такую минуту и не дало бы ему ничего иное дѣло. А тутъ еще полу-разобранные чемоданы, кое-какъ разложенныя вещи, все это начало новой, еще не установившейся жизни... Безцѣльно, какъ тѣнь, бродилъ Алгасовъ по пустымъ своимъ комнатамъ, невольно все думая объ одномъ и глядя въ окна, на безнадежно-хмурую погоду; онъ сознавалъ, что единственнымъ для него спасеніемъ было бы приняться поскорѣе задѣло, а силъ не было принудить себя къ этому, до-нельзя постылыми казались ему тутъ его вынужденныя занятія, и еще сильнѣе овладѣвала имъ тоска примысли, что некуда уйти отъ достылыхъ этихъ занятій... Крѣпче даже тѣхъ цѣпей, которыя куетъ нужда, были цѣпи, привязывавшія его къ одному, ненавистному въ эту минуту дѣлу.
Все свое прошлое вспомнилъ тутъ Алгасовъ, ходя взадъ и впередъ по комнатамъ. Еще разъ его пережилъ онъ съ той самой минуты, когда, полный силъ и надеждъ, изъ этихъ же комнатъ вступалъ онъ въ жизнь. Еще разъ провѣрилъ онъ все, всѣ свои выводы и къ чему привела его жизнь, но нерадостна была эта провѣрка, и еще ниже опустилъ онъ голову.
Когда-то и онъ былъ живымъ человѣкомъ, и у него были желанія, радости, надежды, все -- и вотъ, даже пасмурный какой-нибудь день оказывается сильнѣе его и подчиняетъ его себѣ... Впереди -- ничего, въ прошломъ -- тоже ничего, такъ, безъ слѣда прошло оно, и воспоминаній не оставило даже, на которыхъ можно бы остановиться и отдохнуть душой. Дѣться некуда. Одинъ въ пустомъ этомъ домѣ долженъ онъ жить и трудиться, не чувствуя никакой рѣшительно внутренней связи съ предстоявшимъ ему дѣломъ,