-- Прежде всего туда, гдѣ ея могила. Потомъ въ Италію, въ Сицилію, куда она звала меня, гдѣ я увижу то, что она видѣла и любила...
-- Да, въ Италію... Хорошая это страна... Поклонись отъ меня Милану...
И цѣлый рой молодыхъ воспоминаній нахлынулъ на всегда спокойнаго Костыгина.
Алгасовъ ничего ему не отвѣтилъ, весь поглощенный этой мыслью о путешествіи, которая не разъ уже являлась ему за послѣднее время и теперь окончательно имъ вдругъ овладѣла. Задушевный ли разговоръ съ другомъ это сдѣлалъ или воспоминаніе о Вѣрѣ Григорьевнѣ, особенно живо ему тутъ представившейся -- но вдругъ такъ потянуло его изъ Москвы, изъ Россіи, туда, въ эту издалека такую милую, полную особой какой-то нѣги и чарующей прелести Италію --
...Туда, гдѣ лимонныя рощи цвѣтутъ,
Гдѣ въ темныхъ листахъ померанецъ, какъ золото, рдѣетъ,
Гдѣ сладостный вѣтеръ подъ небомъ лазоревымъ вѣетъ,
Гдѣ скромная мирта и лавръ горделивый ростутъ...
Вся его энергія и живость проснулись въ немъ. Торопливо сталъ онъ собираться, весь ушедши въ мечты о предстоящемъ путешествіи. Ничто, кромѣ этого путешествія, и не существовало тутъ для него, ни о чемъ другомъ не хотѣлъ и не могъ онъ ни говорить, ни думать, и съ сожалѣніемъ, какъ на потерянный, смотрѣлъ на каждый уходившій день.
Къ этой новой его затѣѣ всѣ отнеслись съ сочувствіемъ и радостью, начиная съ Вёдрова, находившаго, что дѣйствительно давно бы ужъ пора ему провѣтриться, какъ онъ выразился, и до Костыгина, обрадовавшагося хоть такому проявленію жизни въ своемъ другѣ.