Парижъ увлекъ его и кипучей своей жизнью, и громадой своей, и главное -- своей собственной, одному только ему и всему въ немъ присущей характерной внѣшностью, исполненной игривой граціи и изящнаго вкуса. Алгасовъ чувствовалъ, что нигдѣ уже, ни въ одномъ другомъ большомъ городѣ не увидитъ онъ ничего подобнаго, и онъ спѣшилъ какъ можно лучше ознакомиться съ Парижемъ и поближе узнать великолѣпный и чудный этотъ городъ. Но и среди парижскаго блеска и шума не покидали его мечты о далекихъ путешествіяхъ, о дѣвственныхъ тропическихъ лѣсахъ и знойныхъ пустыняхъ, и съ какой презрительной улыбкой поглядывалъ онъ на огромныя пальмы, гордость Jardin des Plantes: такъ вѣрилъ онъ въ свое путешествіе, что и не могъ уже иначе отнестись къ этимъ плѣннымъ представителямъ тропической природы.
Алгасовъ пробылъ въ Парижѣ около двухъ недѣль и лишь только составилъ себѣ болѣе или менѣе ясное представленіе о Парижѣ и Парижъ пересталъ быть новинкой для него, тотчасъ же безъ сожалѣнія оставилъ онъ его.
Въ день отъѣзда еще разъ пошелъ онъ въ Лувръ -- взглянуть на Венеру Милосскую и на нѣкоторыя любимыя свои картины въ Salon Carré, и выйдя затѣмъ изъ музея, долго любовался снаружи Лувромъ, этимъ дворцомъ изъ дворцовъ, дворцомъ въ полномъ смыслѣ этого слова... Медленно прошелъ онъ всѣ его дворы, обогнулъ печальныя развалины Тюильери и, невольно восторгаясь огромными и блестящими этими площадями и улицами, черезъ Тюильерійскій садъ и величественную площадь Согласія отправился къ тріумфальной аркѣ Звѣзды: ни откуда такъ хорошо, какъ съ верхней ея площадки, нельзя видѣть и понять Парижа, его чудовищной и вмѣстѣ изящной громадности и безумной роскоши -- и оттуда именно и хотѣлъ Алгасовъ въ послѣдній разъ увидѣть этотъ городъ и проститься съ нимъ... кто знаетъ? Быть можетъ, и навѣки... И долго неподвижно простоялъ онъ тамъ, весь охваченный обаяніемъ Парижа и подавленный величавой его громадой, глядя на эту красоту, на эту роскошь, на это изящество, на весь этотъ окружавшій его блескъ, изъ дивнаго сочетанія которыхъ и является великолѣпная эта громадность, неотразимо васъ влекущая, громадность, полная свѣта и жизни, гдѣ все, все говоритъ лишь о весельи и наслажденьи жизнью, о радостяхъ, о роскоши и роскошныхъ пирахъ... И долго стоялъ тутъ Алгасовъ, и такъ грустно стало ему, непонятные какіе-то порывы къ блестящимъ какимъ-то радостямъ наполнили его грудь, и чего-то жаль стало, и чего-то хотѣлось... А Парижъ, громадный и прекрасный, окружалъ его со всѣхъ сторонъ, до самаго горизонта во всѣ стороны передъ нимъ разстилаясь, и, впереди всего, какъ достойный храмъ безумной роскоши, прямо тутъ, передъ Алгасовымъ, была дивная Круглая площадь арки Звѣзды -- площадь, лишь въ Парижѣ и возможная и въ одной себѣ воплощающая весь Парижъ, его громаду, блестящую роскошь и изящную красоту. И стоялъ тутъ Алгасовъ, и глядѣлъ на нее, и невольно думалось ему -- неужто же красота этой роскоши, красота, близкая къ идеалу, неужто же не стоитъ она всѣхъ безчисленныхъ приносимыхъ ей человѣческихъ жертвъ и совершенствомъ своимъ не оправдываетъ и не искупаетъ этихъ жертвъ? Вѣдь сколько полнаго наслажденія даетъ одинъ уже видъ ея, видъ Парижа, даетъ и самимъ даже этимъ жертвамъ Парижа... И смотрѣлъ на него Алгасовъ, и не могъ насмотрѣться, и такъ, кажется, и замеръ бы онъ здѣсь навѣки въ безмолвномъ созерцаніи Парижа...
Онъ поѣхалъ въ Россію, но особенно спѣшить было ему нечего, и въ Кельнѣ онъ остановился. Подробно осмотрѣвъ величественный готическій соборъ, онъ спустился внизъ по Рейну и, направляясь затѣмъ къ Россіи, не могъ все-таки не остановиться въ трехъ лежавшихъ ему по дорогѣ мѣстахъ: въ Вартбургѣ, Веймарѣ и Дрезденѣ.
И онъ не раскаялся въ этихъ остановкахъ, такъ хороши разъубранные лѣсами и роскошной зеленью, далекіе отъ всякихъ чудесъ и кричащихъ великолѣпій, но тѣмъ не менѣе необычайно живописные берега Рейна да и всѣ остальные, тихіе и скромные виды Южной Германіи. Любуясь ими, невольно вспоминалъ Алгасовъ далекую свою родину, къ которой, и превосходя даже ее въ красотѣ, такъ близко подходили они, рѣзко отличаясь отъ только что видѣнной имъ Италіи, и съ отрадой отдыхали глаза его на зеленыхъ этихъ, нѣсколько уже тронутыхъ осенью долинахъ, на густыхъ лѣсахъ и роскошныхъ лугахъ: давно уже не видалъ онъ ничего подобнаго.
Особенно плѣнили его живописныя окрестности Вартбурга и даже лишній день пробылъ онъ въ Эйзенахѣ, чтобы вдоволь нагуляться по окружающимъ этотъ городокъ тѣнистымъ и милымъ долинамъ. Самый Вартбургъ, грозный замокъ XI вѣка, въ которомъ уцѣлѣло столько разныхъ вещей и другихъ остатковъ былыхъ вѣковъ и былой жизни, онъ не могъ не занять Алгасова и красотой своей, и чудными видами на лѣса и долины Тюрингіи, и сѣдой своей стариной, а нетронутыми сохранившіяся въ одномъ изъ его флигелей комнаты Лютера, эти простыя комнаты, гдѣ жилъ и мыслилъ великій человѣкъ и единственнымъ украшеніемъ которыхъ были открывавшіеся изъ ихъ оконъ прелестные виды, эта полу-сгнившая его мебель, столъ, за которымъ онъ писалъ, кресло, на которомъ онъ сидѣлъ, его неуклюжая кровать, его вещи, книги, рукописи -- съ глубокимъ почтеніемъ глядѣлъ на все это Алгасовъ и долго не могъ рѣшиться покинуть эти комнаты. Вообще, сильно дѣйствовали на него всѣ подобные истинные памятники великихъ писателей, не бронзовые или мраморные ихъ монументы, а эта тщательно сохраненная когда-то окружавшая ихъ обстановка, среди которой они жили и писали, и съ какимъ благоговѣніемъ входилъ онъ, будучи въ Римѣ, въ комнату Тассо въ монастырѣ св. Онуфрія, или въ кабинетъ Микель-Анджело въ бывшемъ его домѣ во Флоренціи...
Окрестности Веймара далеко не такъ живописны, какъ лѣсистые холмы и мирныя долины Тюрингіи, и скорѣе ничѣмъ даже не интересны онѣ, но самый Веймаръ, крошечный, чистенькій и тихій городокъ -- это сплошной литературно-историческій музей или, вѣрнѣе, памятникъ одной великой литературной эпохи. Все тутъ полно воспоминаній о Гердерѣ и Виландѣ, о Шиллерѣ и Гёте, о герцогинѣ Амаліи и герцогѣ Карлѣ-Августѣ. На площадяхъ ихъ памятники, въ паркѣ ихъ любимыя мѣста, гдѣ они гуляли, жили или писали, въ дворцахъ ихъ вещи, рисунки, рукописи, или же комнаты, ознаменованныя какимъ-либо чтеніемъ или бесѣдой, въ городѣ ихъ дома, гдѣ тоже съ такимъ же благоговѣйнымъ вниманіемъ сохранены ихъ вещи и вся когда-то окружавшая ихъ обстановка, и наконецъ скромный этотъ домъ герцогини Амаліи съ крашеными полами и самой незатѣйливой мебелью, гдѣ когда-то собирались они, не какъ придворные, а какъ друзья, гдѣ ими читались ихъ произведенія, гдѣ обсуждались ихъ замыслы, гдѣ на каждомъ шагу все говоритъ о нихъ и дышетъ ими... Вся эта эпоха, люди и жизнь того времени, и особенно, сами писатели и ихъ произведенія -- все яснѣе, понятнѣе и ближе стало Алгасову послѣ двухъ этихъ дней, проведенныхъ имъ въ Веймарѣ.
Въ Дрезденѣ онъ остановился, чтобы видѣть знаменитый тамошній музей и хранящееся въ немъ совершеннѣйшее произведеніе Рафаэля. Самый городъ, тихій и скромный, уже не привлекъ его вниманія и, послѣ картинной галлереи, его занялъ тамъ одинъ только историческій музей -- богатѣйшее собраніе драгоцѣнностей, оружія, вещей, мебели и одеждъ XVII и XVIII вѣковъ: этому музею Алгасовъ посвятилъ цѣлый день и отложилъ даже ради него свой отъѣздъ изъ Дрездена.
Затѣмъ онъ нигдѣ уже болѣе не останавливался и въ половинѣ сентября, послѣ почти восьмимѣсячнаго путешествія, вернулся наконецъ въ Москву.
Конецъ III тома.