Напр., такое путешествіе: черезъ Кавказъ поѣхать въ Месопотамію, оттуда въ Персію, въ этотъ съ дѣтства еще такъ волновавшій его Фарсистанъ, и затѣмъ въ Индію. Или еще: поѣхать въ Испанію, взглянуть на Гренаду и Лиссабонъ, затѣмъ въ Бразилію и Перу, взойти на Чимборазо въ Андахъ, побывать въ Мексикѣ и оттуда уже ѣхать въ Индію, Персію и Египетъ? Или же такъ: черезъ Константинополь и Сирію ѣхать въ Іерусалимъ и Аравію, затѣмъ въ Египетъ, посѣтить Абиссинію и Нубію, подняться вверхъ по Нилу, съ какимъ-нибудь караваномъ переѣхать въ Тимбукту и на западный берегъ Африки и оттуда уже назадъ, снова съ караваномъ, черезъ Сахару, въ Марокко или Триполи?
Алгасовъ не успѣлъ еще разобраться въ этихъ планахъ и не зналъ, исполнимы ли они и которому отдать предпочтеніе, но тотчасъ же несомнѣннымъ стало ему, что если некуда уже дѣваться отъ скуки и нечего больше дѣлать, какъ только ѣздить и ѣздить, то лучше уже ѣздить по африканскимъ пустынямъ и американскимъ лѣсамъ, чѣмъ по европейскимъ отелямъ и разнымъ прославленнымъ points de vue. Лучше ѣздить на верблюдахъ, охотиться за львами и слонами, съ опасностью жизни прокладывать себѣ путь въ невѣдомыя, чудныя страны и по крайней мѣрѣ на каждомъ шагу ощущать настоящія уже, а не игорныя волненія, для забавы лучше уже это, чѣмъ комфортабельно вояжировать въ вагонѣ 1 класса, не боясь ничего за спиной образцовыхъ полицейскихъ и охотясь за одними только безотвязными комарами, и все съ одной цѣлью -- отъ водопада Штауббахъ прослѣдовать къ водопаду Трюмленбахъ и затѣмъ къ водопаду Гіесбахъ, вездѣ покупая фотографіи и бездѣлушки на память и внося какой-нибудь старой швейцаркѣ франкъ или два за взятый ею на откупъ ландшафтъ.
И какъ мелка, неинтересна и ничтожна вдругъ показалась Алгасову Европа! Да, скорѣе туда... Тамъ хоть дѣйствительно поживешь, хоть какъ-нибудь да почувствуешь жизнь и хоть что-нибудь да получишь отъ нея. А если даже случится и худшее, если тѣмъ или инымъ способомъ окончишь дни свои гдѣ-нибудь на берегахъ священнаго Ганга или роскошной Амазонки, такъ вѣдь неужели такъ ужъ очень это страшно? Вѣдь если и нѣтъ еще силъ самому поднять на себя револьверъ, неужели изъ этого слѣдуетъ, что жизнь дѣйствительно дорога и мила? Ждать отъ нея уже нечего, лучшая половина ея прошла, прошла безполезно и даромъ, и ничего, повидимому, не обѣщаетъ унылое будущее. Что лежать придется не на Веденяпинскомъ кладбищѣ, такъ это послѣднее уже дѣло. Даже оригинальнѣе, красивѣе и наконецъ -- поэтичнѣе быть похороненнымъ въ тропическомъ пальмовомъ лѣсу, гдѣ-нибудь въ странѣ Мандинговъ или Борріобула-га... Нѣтъ, и думать тутъ нечего. Приготовиться къ этому путешествію, и скорѣе, какъ можно скорѣе туда ѣхать. Дорого это будетъ стоить, но для кого и для чего беречь ему деньги?
Разъ пришелъ онъ къ такому рѣшенію -- перестала пугать его родина. Вернуться домой необходимо, чтобы все приготовить къ предстоящему продолжительному путешествію; не жить ѣдетъ онъ въ Москву, тамъ ждетъ его дѣло, и нечего уже бояться возвращенія: теперь есть чѣмъ наполнить свои дни на родинѣ и ни пустоты, ни скуки уже не встрѣтитъ онъ въ Москвѣ.
Такимъ образомъ неожиданно вдругъ устранилась единственная причина, еще удерживавшая его за-границей, и такъ захотѣлось ему тутъ домой, что онъ рѣшилъ даже пожертвовать Швейцаріей, чтобы только скорѣе вернуться въ Москву и къ будущей же веснѣ изготовиться въ дальній и трудный путь. Мечтами онъ былъ уже внѣ Европы, въ невѣдомыхъ тропическихъ лѣсахъ, на опасной охотѣ да львами, и какъ радовали его эти мечты, какъ много обѣщали онѣ ему новыхъ и сильныхъ ощущеній...
Между тѣмъ проигрышъ его все возрасталъ съ каждымъ днемъ. Но радъ на смѣну настоящему явилось такое заманчивое будущее -- тотчасъ же перестала занимать Алгасова игра. Онъ посчиталъ свои деньги. Изъ полученныхъ имъ въ Генуѣ 10.000 франковъ онъ проигралъ уже большую часть, и у него оставалось всего только 3000 франковъ наличными, да переводъ на Парижъ въ 15.000 франковъ. Такимъ образомъ было очевидно, что пора уже разставаться съ Монако, и онъ рѣшилъ ѣхать на слѣдующій же день. Въ послѣдній разъ полюбовался онъ чудными видами Монако, въ послѣдній разъ искупался въ морѣ и въ послѣдній разъ пошелъ играть: счастье снова улыбнулось ему на прощанье, и онъ имѣлъ удовольствіе выиграть 60 золотыхъ.
Но онъ ѣхалъ не прямо въ Россію: миновать Парижъ было все-таки невозможно, и Алгасовъ отправился туда.
Съ волненіемъ подъѣзжалъ онъ къ Парижу. Даже дыханіе захватило у него, когда остановился поѣздъ и пришлось выходить изъ вагона. Мысль, что онъ въ Парижѣ, что этотъ носильщикъ, этотъ извощикъ -- парижане, она не давала ему покоя, и съ необъяснимымъ самому себѣ благоговѣніемъ глядѣлъ онъ на всѣхъ и на все...
Было раннее утро прекраснаго лѣтняго дня. Окна занятой Алгасовымъ комнаты выходили прямо на площадь Оперы, и вся громадная эта площадь, величественное зданіе Оперы, начало бульвара Итальянцевъ и avenue de l'Opera, самый центръ блестящаго Парижа -- весь и сразу неожиданно открылся онъ передъ Алгасовымъ, лишь только подошелъ онъ къ окну. Площадь была почти еще пуста, обычное дневное движеніе только что начиналось -- но еще ярче выступали отъ этого величественно-громадные размѣры и самой площади, и улицъ, и обступившихъ ихъ многоэтажныхъ блестящихъ домовъ. Это былъ видъ, поразительный по красотѣ и подавляющей свой величавости; сейчасъ же чувствовалось, что находишься гдѣ-то не въ обыкновенномъ большомъ какомъ-нибудь городѣ, и невольный трепетъ обнимаетъ передъ этимъ видомъ, какъ передъ чѣмъ-то изящно-прекраснымъ по внѣшности и въ то же время ужасно, безобразно огромнымъ по объему. Гнетущимъ образомъ дѣйствуетъ на человѣка эта громада, и нельзя въ то же время Не любоваться ею, такъ она хороша. И это впечатлѣніе не первой только минуты: чѣмъ больше узнаешь Парижъ, тѣмъ громаднѣе кажется онъ и тѣмъ сильнѣе дѣйствуютъ изящная красота его и необъятная громадность...
Долго стоялъ Алгасовъ у окна. Это былъ первый настоящій большой заграничный городъ, имъ увидѣнный -- Вѣны онъ почти и не помнилъ -- и страшно, до волненія, поразили его и высокіе эти, въ 5 и 6 этажей, сплошные одинакіе дома, ихъ необычайные размѣры и острыя шиферныя крыши, и самыя наконецъ великолѣпныя эти улицы, строгія и стройныя, все это столь рѣзко непохожее на то, что называется городомъ у насъ въ Россіи, на Москву, на какую-нибудь Театральную нашу площадь или Тверской бульваръ... Онъ поспѣшилъ переодѣться и вышелъ изъ гостинницы. А между тѣмъ началось уже обычное уличное движеніе Парижа: широчайшіе бульвары покрылись толпами гуляющихъ, всѣ кафе были переполнены, улицы заняты неимовѣрнымъ множествомъ самыхъ разнообразныхъ экипажей, отовсюду неслись пронзительные крики всевозможныхъ продавцовъ, передъ блестящими выставками роскошныхъ магазиновъ была настоящая давка -- и сразу охватила Алгасова кипучая эта жизнь, свободная и шумная. Какъ очарованный, ходилъ онъ по улицамъ и весь этотъ день провелъ на улицахъ, глядя на нихъ, любуясь царившимъ на нихъ оживленіемъ и безъ цѣли гуляя по Парижу. Самый Парижъ, его бульвары, улицы и театры -- вотъ что главнымъ образомъ заняло Алгасова. Уже утомленный осмотромъ столькихъ достопримѣчательностей, онъ не гнался за тѣмъ, чтобы видѣть какъ можно больше въ Парижѣ и лѣниво, лишь по обязанности, осматривалъ онъ парижскіе памятники и музеи, но цѣлые зато часы проводилъ на улицахъ и бульварахъ или за столикомъ кафе, глядя на проходящихъ, а вечера неизмѣнно въ какомъ-нибудь театрѣ, которые увлекли его не менѣе, чѣмъ и самый Парижъ, и еще потому, что давно уже не былъ онъ въ театрѣ. Но не смотря на все его утомленіе и на всю неохоту, съ которой онъ отправлялся каждый разъ осматривать тѣ или другія достопримѣчательности Парижа, были памятники, передъ которыми невольно останавливался онъ и видъ которыхъ мгновенно возвращалъ ему всю былую его бодрость и вниманіе -- готическіе своды Notre-Dame, S-te Chapelle, прелестная и величавая вмѣстѣ, куда не разъ потомъ возвращался Алгасовъ, чтобы вдоволь насладиться этимъ чудомъ готики, Лувръ, и какъ музей, и какъ дворецъ, развалины великолѣпныхъ Тюильери, гдѣ еще видны были полу-разрушенныя роскошныя залы съ колоннами, позолотой и фресками, потомъ С. Клу съ его прошлымъ и чудными видами, единственный по подавляющему своему величію дворецъ Версаля и его несравненные сады, достойное созданіе Короля-Солнца, и наконецъ Фонтенебло, замокъ, построенный могучимъ королемъ и послѣднимъ рыцаремъ, веселымъ Францискомъ I -- все это были такіе памятники, и по красотѣ, и по воспоминаніямъ, и по строго выраженному въ нихъ характеру, мимо которыхъ невозможно пройти, не остановившись передъ ними.