Онъ не былъ игрокъ въ душѣ. Въ коммерческія игры онъ игралъ неохотно и не болѣе, какъ посредственно, да и въ азартныя тоже не особенно любилъ играть, не находя ничего увлекательнаго въ сопровождающихъ эти игры волненіяхъ: вѣрнѣе, не дошелъ еще онъ до той степени тоски и скуки, чтобы искать забвенія въ этихъ волненіяхъ, и потому не нуждался еще въ игрѣ. Но въ Монако, гдѣ игра царитъ надо всѣмъ и всѣми владѣетъ, гдѣ все только ею и живетъ, гдѣ лишь о ней и говорятъ и ея лишь волненіями волнуются, гдѣ невольно зовутъ играть разсыпанныя по столу кучи золота -- здѣсь и Алгасовъ не остался чуждымъ обаянію игры. Цѣлые часы проводилъ онъ за игорнымъ столомъ, съ нетерпѣніемъ и волненіемъ слѣдя за катившимся шарикомъ, разсчитывалъ, ждалъ, надѣялся, боялся, рисковалъ, удваивалъ ставки, радовался выигрышу и искренно волновался при несчастьи -- однимъ словомъ, жилъ всѣми ощущеніями, радостями и печалями истаго игрока. Всего захватили его эти новыя и еще неизвѣданныя имъ ощущенія, и каждый день съ томительнымъ нетерпѣніемъ всегда ждалъ онъ часа, когда начиналась игра. Сначала ему повезло, и онъ выиградъ-было очень много, но потомъ счастье рѣзко вдругъ обернулось къ нему спиной, и не одну тысячу франковъ уносилъ у него каждый день.
Но такъ хорошо Монако -- положительно, самое живописное мѣстечко на всемъ этомъ берегу -- такъ дико-живописны его веселые виды, что даже и игра не въ силахъ отвлечь отъ нихъ человѣка, и невольно раньше покидаются игорныя залы, чтобы еще и еще взглянуть на чудныя эти скалистыя горы. Даже и послѣ Сициліи, послѣ всей видѣнной имъ Италіи, красота Монако поразила и привела въ восторгъ Алгасова, и каждый день съ новымъ и новымъ наслажденіемъ любовался онъ несравненными видами Монте-Карло, его стройными пальмами и роскошными, единственными въ мірѣ садами. Все утро, до начала игры, проводилъ онъ въ прогулкахъ, да и вечеромъ, лишь только спадала дневная жара, тотчасъ же оставлялъ игру, безразлично, былъ ли онъ въ выигрышѣ или проигрышѣ, и шелъ гулять, всей душой наслаждаясь вечерней прохладой, любуясь горами и моремъ и совершенно забывая всѣ игорныя свои волненія.
Монако было послѣднимъ, что онъ долженъ былъ увидѣть на югѣ и въ Италіи, здѣсь прощался онъ съ Италіей, съ ея природой и съ синимъ сверкающимъ моремъ, и невольно, какъ и всегда при всякомъ прощаніи, чувство болѣе нѣжное къ ней воцарилось въ его сердцѣ. Ярко рисовалась она въ его воспоминаніяхъ, прекрасная и милая, и послѣдній ея привѣтъ былъ такъ же хорошъ, какъ и первая ея улыбка.
Да, вотъ ужъ и въ прошломъ для него Италія, всю ее видѣлъ и знаетъ онъ. Первая и лучшая половина его путешествія кончена, лучшая и потому, что она первая, и потому, что это было путешествіе по Италіи. Что же дала она ему, возбудила ли въ немъ желаніе еще и еще куда-нибудь ѣхать, видѣть еще новыя страны, посѣтить такъ увлекательно описанную Боткинымъ Испанію, полюбоваться соперниками Неаполя -- Лиссабономъ и Константинополемъ, увидѣть Грецію?
И не могъ онъ скрыть отъ себя, что въ сущности сильно-таки надоѣла ему подъ конецъ Италія и что рѣшительно никакого желанія нѣтъ у него ѣхать ни въ Испанію, ни въ Грецію, по крайней мѣрѣ въ данную минуту: такъ извѣстнымъ и извѣданнымъ уже казалось ему все въ самомъ этомъ процессѣ безпрерывныхъ переѣздовъ и безпрестанной смѣны все-таки однородныхъ вѣдь впечатлѣній. И въ то же время даже подумать было страшно вернуться въ Москву, при одной мысли объ этомъ обдавало его холодомъ и невольно тянуло куда-нибудь ѣхать, безразлично -- куда, лишь бы ѣхать, и порывисто хватался онъ за эту возможность все ѣздить и ѣздить...
-- Вѣдь это послѣдняя уже моя забава, съ тоской думалъ онъ, послѣднее, что мнѣ осталось... Да, забава, такая же, какъ и всѣ остальныя... И какъ однообразны всѣ забавы, какъ скоро надоѣдаютъ и перестаютъ забавлять... А куда дѣваться? Опять въ Москву, танцовать тамъ на балахъ и ухаживать за барышнями? Нѣтъ... И поневолѣ придется все ѣздить и ѣздить, благо можно это, какъ ни какъ -- а все хоть что-нибудь да испытаешь... Все же забава эта лучше всякой другой, по крайней мѣрѣ пока не надоѣстъ окончательно...
Но если ужъ ѣздить, если гоняться за новыми впечатлѣніями и искать въ нихъ забвенья, такъ ужъ дѣйствительно по крайней мѣрѣ за неизвѣстными и новыми, и по возможности за самыми уже острыми, раздражающими и пряными... Впечатлѣнія европейскія, при всей своей новизнѣ и кажущемся наружномъ разнообразіи, все-таки слишкомъ однородны и внутренно однообразны: одно напоминаетъ другое и подсказываетъ третье -- и во всемъ такъ. На что ни посмотришь -- всюду встрѣчаешь что-то уже знакомое, и въ жизни, и въ людяхъ, часто и въ общемъ даже характерѣ самихъ впечатлѣній. Если ужъ ѣхать, если осужденъ ужъ онъ на это, то куда-нибудь вонъ изъ Европы, туда, гдѣ все совершенно другое и новое, и природа, и люди...
И вдругъ такъ скучно стало ему за-границей, такъ захотѣлось куда-нибудь дѣваться оттуда, но только не на родину...
Да, пока не окончательно еще надоѣли они -- надо ѣздить и забавляться путешествіями, благо, хоть они-то еще есть: дѣлать уже нечего, и сильнѣе судьбы вѣдь не станешь... Но если ужъ ѣхать, такъ не въ Европу, извѣстную и переизвѣстную еще до выѣзда изъ Москвы, а туда, на востокъ, въ Азію, въ Багдадъ, въ Персію, въ Индію или въ дѣвственные тропическіе лѣса Америки и Африки...
Невольно тутъ вспомнился ему Тунисъ, особенно живо и ярко представившійся ему въ эту минуту, и неотразимо потянуло его туда, къ чуждой намъ жизни и къ чудесамъ тропической природы -- и планы, одинъ другого величественнѣе, стали быстро возникать въ воображеніи Алгасова.