Но поѣздка эта, еще ближе познакомившая его со всѣми прелестями итальянской кухни и маленькихъ итальянскихъ кафе и albergo, она лишь подтвердила ему, что не ошибся онъ въ первоначальномъ своемъ взглядѣ на Италію: снова увидѣлъ онъ ту же манящую даль, тѣ же чарующія, мягкія линіи и чудные виды, далекіе, роскошные и обширные, а вблизи -- унылую, выжженную солнцемъ и въ высшей степени непривлекательную страну; одинъ только роскошный водопадъ близъ Терни, которымъ Велино среди живописныхъ, разубранныхъ зеленью и лѣсомъ скалъ съ высоты 100 почти саженъ двумя уступами красиво бросается въ Неру, лишь онъ составляетъ исключеніе изъ общаго характера Средней Италіи, да и вся зеленая, покрытая виллами, садами и лѣсами долина Неры какъ бы кажется выхваченною изъ иной какой страны и вставленною въ Италію. Все тутъ покрыто роскошной зеленью тѣнистыхъ лѣсовъ, среди которыхъ извивается и сверкаетъ Нера, пока, за водопадомъ, не разступаются тѣснящіе ее холмы, и живописная, свѣжая долина, вся покрытая деревнями и садами и съ тою же извивающеюся по ней Нерой открывается здѣсь на многія версты.

Необычайно хорошъ этотъ видъ, особенно съ противоположныхъ водопаду спадъ, и долго съ восторгомъ любовался имъ Алгасовъ, отдыхая здѣсь душой на разнообразной и свѣжей этой зелени роскошнаго чернолѣсья. Но за исключеніемъ этого чуднаго и почти не итальянскаго уголка, все остальное блистало той же привлекательной издали и обманчивой красотой. Что за прелесть, напр., Ассизи, какъ орлиное гнѣздо, усѣвшееся на вершинѣ живописной крутой скалы, у подножья которой разстилается обширная, вся населенная, засаженная виноградомъ и оливками долина! Прежде, чѣмъ идти въ городъ, долго сначала любовался имъ Алгасовъ издали, со станціи желѣзной дороги, и, казалось, никогда еще не видалъ онъ такого оригинально-живописнаго мѣстечка. И виды еще болѣе обширные и живописные открываются изъ самаго города, роскошные виды на холмы и долины Умбріи, но какъ утомительны и некрасивы прогулки по этимъ самымъ холмамъ и долинамъ! Испытавъ это въ теченіи того дня, который онъ пробылъ въ Ассизи, Алгасовъ не сталъ уже заѣзжать въ Перуджію, а поѣхалъ прямо во Флоренцію: онъ понялъ теперь, что для самаго даже основательнаго знакомства съ Италіей довольно и одного какого-нибудь ея городка, такъ она хороша, мила -- и однообразна. Въ любомъ изъ этихъ городковъ можно, пожалуй, прожить цѣлые мѣсяцы, не налюбовавшись его дивными видами, но ѣздить по нимъ -- это уже излишняя роскошь.

Было еще свѣтло, когда онъ проѣзжалъ мимо Перуджіи. Также красивъ этотъ городъ издали, также живописно сидитъ онъ на вершинѣ крутой скалы и, пожалуй, еще даже красивѣе и живописнѣе, чѣмъ Ассизи, но Алгасовъ зналъ уже истинную цѣну этой красоты и, любуясь Перуджіей, равнодушно провожалъ ее глазами, нисколько не жалѣя, что не заѣхалъ туда.

Даже и во Флоренцію ѣхалъ онъ безъ всякой охоты: что, казалось бы, новаго можетъ она представить ему послѣ всего уже имъ видѣннаго? Но когда онъ вышелъ на слѣдующій день на улицу и увидѣлъ величественные и мрачные, обступившіе Арно, старинные дворцы флорентинской знати, когда онъ подошелъ къ Старому дворцу первыхъ Медичи -- колыбели ихъ могущества, и очутился на piazza della Signoria, гдѣ 400 лѣтъ тому назадъ былъ сожженъ Саванаролла -- Алгасову показалось, что чудесной какой-то силой вдругъ перенесенъ онъ туда, за эти 400 лѣтъ, къ тѣмъ временамъ, когда на этой самой площади жила и волновалась полная силы, отваги и чисто-южной страсти могучая и грозная толпа флорентинскихъ гражданъ. Съ восторгомъ и благоговѣйнымъ вниманіемъ глядѣлъ Алгасовъ на эти старыя, такъ много видавшія статуи и стѣны -- и по мѣрѣ того, какъ ближе знакомился онъ съ Флоренціей, ея окрестностями, памятниками и художественными сокровищами -- живѣе воскресала передъ нимъ вся жизнь той эпохи, и какой эпохи! Великой и славной, когда въ полномъ смыслѣ этого слова жили, чувствовали жизнь и наслаждались ею люди, когда геніи во всѣхъ отрасляхъ дѣятельности и творчества считались десятками, когда характеры и страсти достигали высшаго своего проявленія и силы необычайной и невѣдомы еще были ни нервы, ни болѣзни воли, ни мучительныя наши сомнѣнія, противорѣчія и рефлексіи -- все, что теперь такъ мѣшаетъ намъ дѣйствовать и жить...

Дѣйствительно, Флоренція какъ бы застыла въ томъ видѣ, въ какомъ оставилъ ее XVI вѣкъ -- время наивмсшаго проявленія ея значенія, силы и славы. Все говоритъ тамъ о великомъ этомъ прошломъ, на каждомъ шагу вездѣ встрѣчаются его созданія и памятники, и чудно-прекрасная, но въ то же время суровая, холодная и строгая внѣшность Флоренціи невольно напоминаетъ величественныя и мощныя тѣни изгнанника Данта и сожженнаго Саванароллы. Ни одинъ другой городъ не сохранилъ такого характернаго и безпримѣснаго отпечатка одной, точно-опредѣленной и исключительно-славной эпохи, какъ Флоренція, и въ то же время это типичный итальянскій городъ и все, что есть лучшаго въ природѣ Средней Италіи, ея далекіе виды, чудные, такъ мягко очерченные холмы и долины, исполненные чарующей прелести и мягкой, ласкающей красоты, и наконецъ необычайная эта гармонія всѣхъ частей цѣлой картины при отсутствіи въ ней всего рѣзкаго, всякой пестроты, кричащихъ какихъ-либо красокъ или ломаныхъ линій -- все это въ высшей степени придано живописнымъ и цвѣтущимъ окрестностямъ Флоренціи, и кто видѣлъ Флоренцію -- тому незачѣмъ уже ѣздить по Средней Италіи и, кромѣ Рима, нечего тамъ видѣть: онъ видѣлъ и узналъ эту страну въ самомъ высшемъ проявленіи ея природы и народной жизни, а самую жизнь эту вдобавокъ еще и въ исторической ея послѣдовательности.

И даже послѣ всего имъ видѣннаго, послѣ Рима, Неаполя и Сициліи, Флоренція все-таки завладѣла Алгасовымъ и произвела на него сильное впечатлѣніе. Съ восторгомъ и вниманіемъ изучалъ онъ всѣ ея памятники, которые по величію, красотѣ и значенію смѣло могутъ спорить даже и съ соотвѣтствующими памятниками Рима, но сильно уже сказывалось овладѣвшее имъ утомленіе: хотя ничего не пропустилъ онъ тамъ безъ вниманія и уѣхалъ изъ Флоренціи тогда только, когда все самое по крайней мѣрѣ замѣчательное было изучено и видѣно имъ, но ничто не привлекло его снова и ничего не видѣлъ онъ тамъ два раза. Гнетущимъ уже образомъ начинали дѣйствовать на него уединеніе и отсутствіе людей -- онъ былъ совершенно одинъ въ отелѣ, въ іюлѣ туристовъ во Флоренціи, понятно, никакихъ не бываетъ -- и ни роскошная природа, ни изумительные по рѣдкой красотѣ своей сады, ни безсмертныя созданія скульптуры, живописи и зодчества, среди которыхъ онъ прожилъ эти дни, ничто не могло уже замѣнить ему людей и заставить забыть объ отсутствіи общества. Правда, не тянуло еще его домой, въ Москву, и даже мысль о возвращеніи еще не являлась ему, но это потому только, что рѣшительно уже нечего было ему дѣлать на родинѣ и невольно пугала ожидавшая его тамъ знакомая, томительнопустая и однообразная жизнь: напротивъ, хотѣлось по возможности даже отдалить часъ возвращенія на родину. Не родные и близкіе, а просто люди требовались теперь Алгасову, кто бы то ни былъ, лишь бы говорить съ кѣмъ-нибудь и кого-нибудь видѣть, и игорныя залы Монако, куда онъ собирался изъ Флоренціи и о которыхъ заранѣе уже мечталъ, онѣ привлекали его не столько соблазнительной игрой и сопряженными съ нею волненіями, сколько именно тѣмъ, что онъ долженъ тамъ встрѣтить людей, и даже очень много людей. И лишь только увидѣлъ онъ послѣднее, что хотѣлъ видѣть во Флоренціи -- городокъ Фьезоле, и простившись оттуда съ Флоренціей, въ тотъ же день равнодушно и безъ сожалѣнія покинулъ онъ роскошный и печальный этотъ городъ.

И уѣзжая теперь изъ Италіи, съ теплой любовью прощался онъ съ этой чудной страной; онъ чувствовалъ, что никогда уже не забудетъ ея и не перестанетъ любить, но чувствовалъ въ то же время, что пора уже разстаться съ ней, и потому не больно было ему это разставаніе. Равнодушно проѣхалъ онъ мимо Пизы, откуда уѣзжалъ когда-то съ твердымъ намѣреніемъ непремѣнно еще разъ заглянуть въ этотъ милый и тихій городокъ, равнодушно встрѣтился и съ красавицей Генуей, гдѣ по дѣламъ -- ему надо было получить тамъ деньги -- онъ пробылъ два дня. Никуда уже не хотѣлось ему идти и ничего не хотѣлось смотрѣть. Почти насильно принудилъ онъ себя сходить въ галлерею palazzo Rosso, но больше никуда уже не пошелъ.

Еще въ Москвѣ наслышавшись о необычайной красотѣ дороги отъ Генуи до Ниццы, Алгасовъ поѣхалъ въ Ниццу на лошадяхъ, на долгихъ, съ кормежками и ночевками. Четыре дня ѣхалъ онъ до Ниццы, страшно усталъ и измучился и долженъ былъ сознаться -- совершенно даромъ. Дорога эта живописна и хороша, нѣтъ спора; высоко надъ моремъ извивается она по крутому и скалистому склону невысокихъ приморскихъ Альпъ, и каждая ея часть, взятая отдѣльно, каждый видъ и каждая картина хороши необычайно, цѣлые часы можно бы, казалось, любоваться ими, забывшись въ безмолвномъ восторгѣ -- и въ то же время такъ однообразна эта красота, вездѣ и всюду на всемъ протяженіи всего берега до самой Марсели одна и та же, что знакомство съ нею и изъ окна даже вагона болѣе, чѣмъ достаточно, чтобы до устали, до пресыщенья налюбоваться и насмотрѣться на нее. Подъ конецъ Алгасовъ и не смотрѣлъ даже по сторонамъ, на открывавшіеся на каждомъ шагу роскошные виды, и съ такимъ же нетерпѣніемъ ждалъ остановки и станціи, какъ и на большихъ нашихъ дорогахъ, обыкновенно отличающихся изумительнымъ отсутствіемъ всякихъ придорожныхъ видовъ. Съ удовольствіемъ и радостью увидѣлъ онъ наконецъ живописное Монако, а вскорѣ затѣмъ -- и окруженную горами Ниццу, и съ облегченнымъ вздохомъ, какъ бы покончивъ съ скучнымъ какимъ дѣломъ, въ послѣдній разъ сошелъ онъ съ коляски.

Но въ Ниццѣ онъ недолго оставался и ничего тамъ не видалъ, кромѣ promenade des Anglais и верхняго сада. Нисколько не интересуясь выжженными и желтыми окрестностями этого города, онъ посѣтилъ лишь на слѣдующій день могилу Герцена и съ первымъ же затѣмъ поѣздомъ отправился назадъ, въ Монако.

Тамъ онъ пробылъ двѣ недѣли. Посѣтителей въ это время года въ Монте-Карло не особенно много, игра идетъ вяло, за двумя или тремя столами, но тѣмъ не менѣе тутъ были люди, тутъ было съ кѣмъ говорить, было множество всякихъ газетъ, а самую жаркую часть дня можно было проводить въ прохладныхъ и полу-темныхъ игорныхъ залахъ, всецѣло отдавшись игрѣ -- и послѣ скучнаго итальянскаго уединенія жизнь эта показалась Алгасову оживленнымъ и шумнымъ праздникомъ.