Но теперь, приступивъ сначала къ тому, что должно было быть концомъ, Алгасовъ не пришелъ ни къ чему дальше школьныхъ попятій, что воровать, напр., грѣшно и т. д. Вся же остальная мелкая путаница обыденныхъ отношеній къ людямъ, къ ихъ дѣламъ и къ разнымъ явленіямъ жизни -- тутъ у Алгасова были ранѣе уже выработанные принципы, въ которыхъ теперь ничего не нашелъ онъ исправить, ибо, не имѣя необходимой для этого основы, не легко доказать себѣ, почему правильнѣе поступать такъ, а не иначе. Алгасовъ располагалъ свою жизнь и всѣ свои поступки согласно съ своимъ ученіемъ абсолютной свободы человѣка въ личной его жизни, которая ему дана и принадлежитъ ему вся и безраздѣльно. Онъ вѣрилъ въ это ученіе, ибо смутно сознавалъ, что только на этомъ пути возможно найти счастье, истекающее изъ самой жизни, а не изъ постороннихъ случайныхъ причинъ, и потому устойчивое и всѣмъ доступное, по какъ доказать это, какъ сдѣлать очевиднымъ, когда не можешь вполнѣ выяснить себѣ основного понятія счастья, на которомъ зиждется между тѣмъ все зданіе и вся цѣпь доказательствъ?

Такимъ образомъ, послѣ долгихъ и упорныхъ думъ, оказалось, что не только не сдѣлалъ онъ ни шага дальше, но даже пришелъ къ выводу, повидимому, лишавшему его всякой надежды сдѣлать этотъ шагъ путемъ отвлеченнаго мышленія. А между тѣмъ сколько дней жилъ онъ этими думами, и онъ не могъ даже сказать, что онѣ прошли вполнѣ для него безслѣдно и кое чего не уяснили ему; по вѣдь все это мелочи, подробности, главное же такъ и осталось неразъясненнымъ.

Тогда невольно подумалось ему: неужели прежде, въ то время, когда и въ голову еще не приходило мнѣ посвящать свои дни самосовершенствованію и разбору своей нравственной личности, неужели такъ далекъ былъ я тогда отъ подобныхъ же стремленій и такихъ же думъ? И онъ долженъ былъ сознаться, что и прежде, когда веселая и шумная жизнь, казалось бы, совершенно посторонняя всякой философіи, окружала и увлекала его въ водоворотъ своихъ удовольствій и радостей -- и тогда не менѣе, если даже не болѣе, работалъ онъ надъ собой, надъ своимъ самосовершенствованіемъ и надъ уяснепіемъ себѣ своихъ стремленій, своего идеала и взглядовъ, да вѣроятно, и никогда не разстанется съ работой мысли, и нельзя ставить исключительнымъ содержаніемъ жизни то, что всегда и во всякой должно являться необходимѣйшимъ и лучшимъ ея элементомъ, ея свѣтомъ и душой.

Это сразу измѣнило его пастроеніе. Созерцательная жизнь, исканіе истины и правды путемъ отвлеченныхъ размышленій -- все это, какъ содержаніе жизни, отошло на второй планъ, и ясно стало Алгасову, что отвлеченныя, не вызванныя жизнью и ея указаніями размышленія никогда ни къ чему не приведутъ и не могутъ привести, и нечего слѣдовательно думать, отказавшись отъ житейской суеты, посвятить себя жизни исключительно созерцательной, отданной однимъ лишь безплоднымъ размышленіямъ объ истинѣ, добродѣтели и добрѣ. Какова бы ни была его жизнь, разъ есть въ человѣкѣ потребность умственной работы -- работа эта всегда будетъ направлена въ сторону разбора себя, своихъ взглядовъ на жизнь и своихъ отношеній къ жизни и къ людямъ. Это неизбѣжно, какъ ѣда или сонъ, и нечего объ этомъ думать.

Такимъ образомъ длинныя изысканія его совершили полный кругъ и закончились, какъ это не разъ уже съ нимъ бывало. Всѣ вопросы разобраны и, насколько это возможно -- разъяснены, новыхъ нѣтъ, и настаетъ полнѣйшее бездѣйствіе ума, отдыхъ вынужденный, и потому тяжелый и скучный.

Тихо жилось ему до сихъ поръ. Было лѣто, знойное сициліанское лѣто; кромѣ Алгасова, рѣшительно никого изъ иностранцевъ давно уже не было нигдѣ въ цѣлой Сициліи, но углубленный въ свои думы, Алгасовъ ни на что не обращалъ вниманія, ни на жару, ни на отсутствіе вокругъ него людей и знакомыхъ. Онъ вставалъ на разсвѣтѣ и сейчасъ же шелъ въ море купаться; затѣмъ, слегка позавтракавъ, куда-нибудь отправлялся, большею частью верхомъ, а онъ изъѣздилъ всѣ рѣшительно окрестности Палермо и былъ всюду, куда вели хоть какія-нибудь дороги, куда только можно было доѣхать или хотя бы дойти. Часамъ къ 10 онъ возвращался, снова купался и ложился спать. Такимъ образомъ самую жаркую часть дня, часовъ до четырехъ, онъ проводилъ въ постели, въ своей полу-темной и прохладной, обращенной на западъ комнатѣ; потомъ онъ обѣдалъ и всю остальную часть дня и весь вечеръ, часовъ до 11 или 12, проводилъ на воздухѣ, гдѣ-нибудь гуляя.

Такъ жилъ онъ, всей душой наслаждаясь полнѣйшимъ своимъ бездѣйствіемъ и отсутствіемъ всякихъ заботъ и волнующихъ интересовъ, весь охваченный чудной красотой Сициліи и погруженный въ тяжелыя свои думы. Но вотъ отлетѣло содержаніе, доселѣ такъ наполнявшее всѣ дни его, и сразу сказалось ему его продолжительное уединеніе. Слишкомъ уже долго жилъ онъ вдали отъ жизни и людей, и если не людей, то по крайней мѣрѣ новыхъ какихъ-нибудь впечатлѣній потребовалось ему, старыя, хотя и любимыя, но уже знакомыя и извѣданныя, не занимали уже его. Онъ почувствовалъ первые приступы не то, чтобы скуки, а неудовлетворенности и, не желая портить произведеннаго на него Сициліей впечатлѣнія, поспѣшилъ покинуть ее послѣ болѣе чѣмъ двухъ-мѣсячнаго пребыванія на этомъ чудномъ островѣ.

Теперь манили его художественныя сокровища Флоренціи, игорныя залы Монако, Парижъ, Швейцарія -- все то, чего онъ не видалъ еще. Туда и направился онъ въ поискахъ за новыми впечатлѣніями.

Въ Неаполѣ онъ остановился, думая еще разъ насладиться его окрестностями, по послѣ Сициліи и къ тому же знакомыя ему, не трогали уже его красоты Неаполитанскаго залива. Алгасовъ посѣтилъ Помпею, съѣздилъ на Капри, снова прокатился по чудной дорогѣ изъ Сорренто въ Кастелламаре, но равнодушно уже смотрѣлъ онъ на открывавшіеся дивные виды и томительная скука на третій же день прогнана его изъ Неаполя.

Онъ поѣхалъ въ Римъ, но и тамъ не зналъ онъ, что дѣлать съ собой и съ своимъ умственнымъ досугомъ. Какъ все-таки ни волновала его дорогой мысль, что снова увидитъ онъ Вѣчный городъ, но пріѣхавъ туда -- равнодушно и холодно глядѣлъ онъ на величественные памятники прошлаго и на всѣ любимые свои виды и сады. Еще въ первый день какъ будто и дѣйствительно оживило и подогрѣло его свиданіе съ Вѣчнымъ городомъ, но затѣмъ потребовалось уже нѣкоторое съ его стороны усиліе надъ собой, чтобы заставить себя досмотрѣть всѣ самые по крайней мѣрѣ главные памятники Рима. Какъ можно скорѣе постарался Алгасовъ окончить этотъ осмотръ и отправился далѣе, во Флоренцію, но желая провѣрить впечатлѣніе, произведенное на него внутренней Италіей, и составить себѣ болѣе точное и вѣрное представленіе объ этой странѣ, онъ рѣшилъ заѣхать по дорогѣ въ Терни, Ассизи и Перуджію.