-- Около 30 человѣкъ убито на истокахъ Желтой рѣки. Это были люди -- но ихъ уже нѣтъ, что же дѣлать!.. Зато мы знаемъ теперь, что Желтая рѣка составляется изъ сліянія именно двухъ, а не трехъ и не четырехъ рѣчекъ, знаемъ также и истинное положеніе хребта Бурханъ-Будды, который до сихъ поръ рисовался на картахъ немного, кажется, лѣвѣе, чѣмъ слѣдуетъ. И заслуги Пржевальскаго признаны всѣмъ міромъ, Пржевальскій великъ, знаменитъ и славенъ, его жизнь завидна и блестяща, и даже хороша, въ этомъ онъ самъ сознается: счастливый и славный при жизни, по смерти онъ будетъ почтенъ достойнымъ его заслугъ монументомъ, и кто же будетъ тутъ помнить объ этихъ 30 погибшихъ дикаряхъ-хищникахъ? Но что, если бы случилось невозможное: если бы выпало какимъ-нибудь образомъ изъ рукъ Пржевальскаго великое знамя и, по всеобщему признанію всѣхъ свѣдущихъ въ этомъ людей, я, Александръ Алгасовъ, одинъ лишь оказался бы достойнымъ занять мѣсто знаменитаго путешественника и продолжать его открытія? Что сдѣлалъ бы я? Взялъ ли бы я на себя это дѣло, которое по всей в ѣ роятности привело бы меня къ необходимости убить 30 дикарей и нав ѣ рное привело бы въ храмъ почестей и славы за всѣ оказанныя цивилизаціи и человѣчеству великія услуги? Что добро и что зло: убить 30 дикарей и раздать другимъ дикарямъ соблазнительныя фотографіи 5), но зато прославиться и повѣдать міру о никому невѣдомыхъ (къ сожалѣнію, впрочемъ -- но это уже несчастная случайность -- никому и ненужныхъ) горахъ и пустыняхъ, или же не убивать никакихъ дикарей, не раздавать имъ фотографій, и мирпо провести всю жизнь свою въ уѣздномъ какомъ-нибудь заходустьи, съ утра до ночи раскладывая пасьянсы и играя въ преферансъ по десятой, даромъ коптя существованіемъ своимъ небо и не ознаменовываясь никакими не только подвигами, во даже и регистраціей исходящихъ изъ Управы Благочинія бумагъ?

И сколько ни думалъ Алгасовъ, не могъ онъ рѣшить, что добро и что зло, и какую изъ двухъ этихъ жизней, дѣятельную и славную, или же безвѣстную и праздную, выбрать, чтобы по возможности быть ближе къ добру? А если бы и выбралъ онъ безвѣстную праздность, гдѣ ручательство, что онъ послушался голоса истины или по крайней мѣрѣ поступилъ но искреннему и безкорыстному своему разумѣнію, что не тайная, можетъ, и для него самого лѣнь его или трусость повліяли тутъ на него и удержали отъ изслѣдованія азіатскихъ пустынь, о которыхъ, впрочемъ, давно уже извѣстно все самое главное -- что это именно пустыни, никому ненужныя и ровно ни на что негодныя?

Итакъ, вездѣ и на всякомъ шагу своей жизни собственнымъ своимъ судьей во всемъ долженъ быть человѣкъ и, разумѣется, въ собственныхъ дѣлахъ: даже страшно становится, какъ подумаешь объ этомъ! Какъ же строгъ долженъ онъ быть къ себѣ, какъ неусыпно долженъ слѣдить за собой и заботиться, чтобы ни въ чемъ не покривить въ свою пользу душой!.. И развѣ это уже не доказываетъ, что первой и главной его задачей должно быть стремленіе къ самоусовершенствованію, ибо только этимъ путемъ и можно надѣяться придти къ болѣе или менѣе правильному взгляду на то, что добро и что зло? Надо познать самого себя, свои пороки, слабости и страсти, зная ихъ, надо бороться съ ними и побѣждать ихъ, чтобы освобождаясь отъ нихъ, твердо и прямо идти по дорогѣ, ведущей къ добру, и своимъ примѣромъ вести по ней другихъ: развѣ это но цѣль, достойная стать цѣлью всей жизни любого изъ насъ? И развѣ не дастъ она удовлетворенія и счастья?

И съ восторгомъ устремился къ ней Алгасовъ, со всей страстью человѣка, наконецъ-то нашедшаго истинную дорогу. Да, вотъ что надо: познать самого себя, свои страсти слабости и пороки, всячески постараться побороть ихъ я освободиться отъ нихъ, стать лучше черезъ это и яснѣе познать, что добро и что зло... Сама уже собою должна привести эта дорога къ истинѣ, а слѣдовательно -- и къ счастью. Это несомнѣнно.

Внимательно сталъ онъ разбирать самого себя, стараясь позпать себя и свои слабости, но оказалось, что и это труднѣе, чѣмъ кажется. Правда, въ характерныхъ и рѣзкихъ порокахъ и слабостяхъ разобраться бы то легко, и найти ихъ въ себѣ, и отнести именно къ порокамъ, а не къ добродѣтелямъ. Живо нашелъ и призналъ въ себѣ Алгасовъ любовь къ женщинамъ и влеченіе къ чувственнымъ наслажденіямъ, гордость и пренебрежительное отношеніе къ большинству изъ невнесенныхъ въ 6-ю и 5-ю части родословной книги и многое другое. Затѣмъ пошли и достоинства: Алгасовъ не чувствовалъ въ себѣ ни малѣйшаго даже побужденія къ воровству и стяжанію, но тутъ же подумалъ: во-первыхъ, я богатъ, а во-вторыхъ -- зачѣмъ, и главное, гдѣ и что могъ бы я когда украсть? И невольно вспомнились ему тутъ по дорогой цѣнѣ имъ проданныя Козловскія акціи. Чувства зависти тоже не зналъ онъ, но что имѣло въ его глазахъ настолько высокую цѣну, чтобы стоило завидовать?.. И въ душѣ онъ долженъ былъ сознаться, что страстно желалъ бы онъ чему-нибудь завидовать и чего-нибудь хотѣть... Убивать -- онъ тоже никого не убивалъ, но вѣдь и некого было ему убивать, ни разу не привела еще его жизнь къ такому положенію, въ числѣ исходовъ изъ котораго было бы и убійство. И вдругъ явился ему вопросъ: добръ ли онъ? И не зналъ онъ, что сказать на это. Съ одной стороны онъ чувствовалъ, что отъ всякихъ заслугъ, отъ почестей, славы и безсмертья, даже отъ счастья и довольства жизнью всегда и безъ раздумья отказался бы онъ, если бы всѣ эти блага пришлось покупать цѣной лишенія жизни хотя бы и одного даже дикаря, какъ купили ихъ Пржевальскій и Стэнли, но доброта ли это или же простая слабость нервовъ?

И мгновенно исчезъ весь восторгъ, съ которымъ устремился Алгасовъ по новой, повидимому, дорогѣ самопознанія и самосовершенствованія. Алгасовъ ясно увидѣлъ, что самосовершенствованія безпредметнаго нѣтъ и не можетъ быть -- не даромъ же удалялись въ. пустыню боявшіеся зла и сознававшіе свою слабость люди; что единственной цѣлью самосовершенствованія есть отношеніе человѣка къ жизни и къ людямъ, что совершенно безразлично, хорошъ онъ или дуренъ, разъ живетъ онъ внѣ жизни и вдали отъ людей, и не даромъ сказано намъ, что одинъ грѣшникъ кающійся, т. е. живой и среди жизни стремящійся къ добру и самосовершенствованію человѣкъ угоднѣе Богу даже и ста не нуждающихся въ покаяніи праведниковъ, т. е. людей, удалившихся отъ міра и зла, и потому ненужныхъ ни Богу, ни людямъ.

"Вѣмъ твоя дѣла, яко ни студенъ еси, ни горящъ: о, дабы студенъ былъ еси или горящъ!" велѣно было написать Ангелу Лаодикійской церкви, отвергнутому единственно лишь за то, что онъ былъ тепло-хладенъ, а не горячъ и не холоденъ.

И снова такимъ образомъ сталъ передъ Алгасовымъ все тотъ же вопросъ о жязпи, вопросъ, именно отъ котораго и искалъ онъ спасенія въ своихъ поискахъ иныхъ, внѣ-жизненныхъ цѣлей нашихъ дней. И нѣтъ, значитъ, спасенья отъ этого вопроса... Сначала его надо рѣшить, и тогда уже скоро и легко рѣшатся и всѣ остальные. А нѣтъ жизни, ничто вокругъ не являетъ ея, и даже надежды нѣтъ рѣшить ужасный вопросъ... Какъ опредѣлить, что добро и что зло, хорошъ человѣкъ или дуренъ, и что долженъ онъ сдѣлать, чтобы стать лучше, не уяснивъ себѣ сначала, къ чему онъ стремится, для чего живетъ и чего хочетъ? А какъ могъ Алгасовъ дать на это ясный о себѣ отвѣтъ, хотя бы и себѣ самому? Онъ стремится къ жизни, онъ хочетъ счастья. Въ чемъ понимаетъ онъ жизнь и счастье?

И вотъ пошли все тѣ же вопросы, которые не разъ уже и прежде задавалъ себѣ Алгасовъ; всю жизнь только къ разрѣшенію ихъ и стремился онъ и во всемъ, въ жизни, въ книгахъ, въ собственныхъ думахъ искалъ онъ его. И теперь не часы и не дни, а недѣли и мѣсяцы посвятилъ онъ новому и новому разсмотрѣнію все того же вопроса, назойливо допытывался онъ отъ самого себя болѣе яснаго представленія идеала жизни и счастья, но еще разъ убѣдился, что однимъ размышленіемъ, безъ указаній самой жизни, не рѣшить этого вопроса и даже не приблизиться къ его разрѣшенію.

Да и вообще, какъ приступить къ самосовершенствованію, не уяснивъ себѣ сначала своихъ главныхъ, руководящихъ всею жизнью стремленій? Въ нихъ кроется самая, такъ сказать, основа всѣхъ понятій человѣка о добрѣ и злѣ, одно неизбѣжно зависитъ отъ другого и одно изъ другого истекаетъ, а именно въ уясненіи и очищеніи своихъ понятій о добрѣ и злѣ и состритъ первый шагъ къ самосовершенствованію, ибо, если трудно рѣшить, кто лучше и нравственно выше, убѣжденный ли Торквемада, ради вѣчнаго спасенія ихъ душъ безжалостно обрекающій на сожженіе всѣхъ еретиковъ всего міра, не разбирая ни пола, ни возраста, или же человѣкъ, безучастный къ вопросамъ вѣры и одинакова поэтому равнодушный ко всѣмъ религіямъ, отъ католической и до язычниковъ включительно -- то несомнѣнно, что равно презрѣнны были бы, какъ Торквемада, удалившійся, оставаясь Торквемадой, изъ инквизиціи, такъ и этотъ безучастный, занявшій тамъ его мѣсто. Для Торквемады щадить еретиковъ есть зло, зло для всѣхъ и зло для нихъ же самихъ -- и онъ долженъ ихъ жечь, забывъ о себѣ, для него въ этомъ истина -- и счастье, по крайней мѣрѣ внутреннее удовлетвореніе своей дѣятельностью... Итакъ, разъ уяснятся человѣку его главныя стремленія -- положительно или отрицательно -- тогда установится вся жизнь его и тогда сами собою строго опредѣлятся его понятія о добрѣ и злѣ и, по крайней мѣрѣ въ его глазахъ и для него, бу дуть истиной. Тогда и только тогда слѣдованіе добру и удаленіе отъ зла будетъ зависѣть исключительно уже только отъ силы духа и воли.