Насколько самъ Алгасовъ слѣдовалъ этому ученію -- это уже другой, личный, а но общій вопросъ, да къ тому же и не зналъ вѣдь онъ этой полной и счастливой жизни... Но возможность полнаго ему слѣдованія Алгасовъ обусловливалъ и соотвѣтственной жизнью и, разбирая то, что было въ собственной его, Алгасова, жизни несогласнаго съ ученіемъ Спасителя -- пришлось бы также разбирать, что отнести изъ этого на долю его, Алгасова, злой воли, и что на долю пустоты жизни и неизбѣжныхъ вслѣдствіе этого жизненныхъ соблазновъ. Алгасовъ не скрывалъ отъ себя того дурного, что было въ его жизни, но при данной обстановкѣ, его окружавшей и вліявшей на него, при данной жизни, всѣми признанной, а въ томъ числѣ и имъ самимъ, единой возможной и мыслимой, при ней не признавалъ онъ себя въ силахъ поступать иначе, и поневолѣ долженъ былъ онъ руководиться въ своихъ поступкахъ нравственностью менѣе строгой, ученіемъ Евангелія, такъ сказать, примѣненнымъ къ усложненной и спутанной нашей жизни и къ поощряемымъ ею страстямъ человѣческимъ.

Евангеліе, какъ идеалъ истины и правды, одно для всѣхъ, но это примѣненіе его къ жизни, т. е. нѣкоторое ослабленіе "то и нѣкоторыя въ свою пользу уступки изъ идеальныхъ его правилъ, рѣшеніе вопроса, что болѣе и что менѣе важно, судя по количеству зла, заключающагося въ томъ или иномъ поступкѣ, что еще можно дозволить себѣ и чего ни подъ какимъ уже видомъ никогда и нигдѣ нельзя себѣ дозволять -- это каждый уже дѣлаетъ самъ для себя, согласно тому, какъ понялъ онъ Евангеліе, и согласно также собственнымъ своимъ понятіямъ о добрѣ и злѣ. Тутъ уже начинается безконечный путь стремленія къ идеалу, и весь вопросъ состоялъ для Алгасова лишь въ томъ, насколько близки къ истинѣ его собственныя понятія о добрѣ и злѣ.

Это уже выводило его на путь этической философіи. Впрочемъ, когда онъ доказалъ себѣ невозможность ни для себя лично, ни какъ общаго для всѣхъ идеала, жизни, всецѣло посвященной исключительно лишь молитвѣ и служенію Богу, что жизнь эта доступна немногимъ только, Самимъ Богомъ къ Себѣ призваннымъ счастливцамъ -- онъ и долженъ былъ перейти къ другому и послѣднему роду созерцательной жизни, къ стремленію не вѣрой, а умомъ своимъ познать добро и достичь истины, т. е. къ философіи.

Но человѣкъ нашего времени, воспитанный подъ вліяніемъ положительныхъ взглядовъ на природу и науку, онъ слишкомъ ясно сознавалъ всю несостоятельность самыхъ основъ метафизики и потому не могъ уже обратиться къ ней и искать утѣшенія или, вѣрнѣе, забвенія въ ея туманныхъ умозрѣніяхъ. Но и позитивизмъ не привлекалъ его, ибо въ его порывахъ познать природу и законы всѣхъ ея явленій и съ помощью этого познанія покорить ее, овладѣть ея силами и воцариться надъ ней и въ тоже время матеріальнымъ ея законамъ всецѣло подчинить свободный духъ человѣческій, все приведя въ нашей жизни въ одну строгую, согласованную съ новооткрытыми міровыми законами систему -- въ этихъ гордыхъ и вмѣстѣ жалкихъ мечтахъ не видѣлъ Алгасовъ ничего, что думало бы о счастьи свободнаго духа и стремилось бы къ открытію законовъ счастья свободнаго и всеобщаго, къ царству счастья, мира и любви на землѣ: напротивъ, борьба была даже провозглашена однимъ изъ первыхъ и основныхъ міровыхъ законовъ. Алгасовъ не раздѣлялъ смѣлыхъ научныхъ образовъ жизни будущихъ вѣковъ и не восхищался ими, ибо находилъ въ нихъ много комфорта, много изумительной техники, но мало согласнаго съ собственнымъ его идеаломъ жизни, гдѣ именно комфортъ и прочія матеріальныя блага ея, въ такомъ совершенствѣ достигаемыя развитіемъ техники, играли роль почти второстепенную. Впрочемъ, до того еще сбивчивы и смутны были представленія Алгасова объ этомъ его идеалѣ лто нисколько не стоялъ онъ даже за свой взглядъ на техническія мечтанія и на всѣ дивныя блага, которыя имѣютъ дать людямъ наука и техника, и лишь говорилъ, что главное все-таки въ томъ, чтобы хороша была сама жизнь, дополнять и украшать которую призваны усовершенствованія техники, ибо пустого мѣста украсить нельзя, и Лаокоонъ, поставленный гдѣ-нибудь въ унылой степи, оставаясь все такимъ же прекраснымъ, нисколько не украсилъ бы самой этой степи. Первая и самая главная наша задача -- это сдѣлать счастливой жизнь каждаго человѣка, и не только счастливой, но и устойчивой въ счастьи, въ себѣ самой несущей человѣку удовлетвореніе и радость. Одно только счастье и полное довольство жизнью, оно лишь и красило жизнь въ глазахъ Алгасова и даже создавало ее. А что дастъ и можетъ дать людямъ счастье и полное это довольство -- не позитивной философіи найти это, какъ выходящее изъ ея предѣловъ, по крайней мѣрѣ въ ея теперешнемъ чисто-утилитарномъ направленіи. Такимъ образомъ одна только этическая философія и оставалась Алгасову, къ которой онъ могъ бы обратиться, ища въ ней содержаніе жизни созерцательной. Къ тому же, цѣль этой философіи -- самосовершенствованіе, стремленіе къ добру и правдѣ и къ жизни, возможно далекой отъ зла. Гдѣ же и надѣяться найти истину, какъ не на этомъ симпатичномъ пути?

Но тутъ сразу является неразрѣшимый вопросъ: что добро и что зло? Евангеліе даетъ намъ ясные на это отвѣты, но имъ не слѣдовало и не слѣдуетъ человѣчество, единогласно признавъ ихъ слишкомъ идеальными, недостижимыми на дѣлѣ, а потому и не пригодными для дѣйствительной жизни. Но по крайней мѣрѣ выработала ли жизнь свой собственный какой-нибудь отвѣтъ? Нѣтъ. Каждый народъ, каждый вѣкъ имѣютъ свою собственную нравственность, и даже каждый почти человѣкъ: одинъ горячо, напр., нападаетъ на собственность, какъ на установленіе безнравственное, несправедливое и вредное, а другой не менѣе горячо и съ такимъ же искреннимъ убѣжденіемъ защищаетъ ту же самую собственность, какъ установленіе полезное и божественное, исходящее отъ Бога и освященное церковью, которая и сама является собственницей, и наконецъ, какъ могучій двигатель впередъ всего человѣчества, источникъ науки и культуры, единственная и могучая сила, побуждающая человѣка къ труду и бережливости. И что это не однѣ только фразы, что искреннее убѣжденіе дѣйствительно способно породить ту или иную нравственность, сообразно съ которой человѣкъ рѣшаетъ себѣ на руководство, что добро и что зло, это доказываетъ слѣдующій рѣзкій примѣръ. Древніе искренно не признавали рабовъ за людей. Убійство раба, не преслѣдуемое закономъ, какъ дѣяніе безразличное, не преслѣдовалось въ то же время и собственной совѣстью убійцы, и именно потому, что не считалось имъ за убійство и зло, и Лукуллъ совершенно спокойно лакомился и угощатъ своихъ гостей муренами, откормленными тѣлами брошенныхъ въ садокъ живыхъ рабовъ. Что же было ему дѣлать, если рыба эта питается мясомъ и выходитъ всего вкуснѣе, если откормить ее именно свѣжей человѣчиной? Такъ всегда и во всемъ. Убить еретика въ какомъ-нибудь XIII или XIV вѣкѣ считалось дѣломъ не только похвальнымъ, но даже богоугоднымъ и душеспасительнымъ, и врядъ ли рѣшится теперь на эту операцію самый даже ярый фанатикъ, и во всякомъ уже случаѣ не законъ и не страхъ земного возмездія удержитъ его отъ. этого убійства. Грабежъ не мѣшалъ средневѣковому рыцарю считать себя, всѣми считаться и дѣйствительно даже быть безукоризненно-благороднымъ и честнымъ человѣкомъ, образцомъ достоинства и чести. Макбетъ терзался совѣстью за убійство Дункана и Банко, а не за убитыхъ имъ невинныхъ стражей покоевъ Дункана.

Но то вѣка глубокаго варварства, скажутъ пожалуй, хотя трудно подвести подъ понятіе варварства высокую и утонченно-изящную цивилизацію римлянъ. Но мы-то въ нашъ просвѣщенный вѣкъ, далеко ли ушли мы отъ этого самаго варварства? Установили ли мы незыблемо и точно, что добро и что зло? Ясно ли это для насъ?

Извѣстенъ отвѣтъ дикаря, когда ему предложили этотъ вопросъ. Подумавъ, дикарь опредѣлилъ эти понятія слѣдующими простыми, ясными и точными словами: "добро -- украсть чужую жену. Зло -- если у меня украдутъ мою." Это понятно, и легко жить согласно съ этими понятіями. Но какъ разобраться въ нашей жизни? Почему преслѣдуютъ и запрещаютъ англичане торговлю рабами, единодушно негодуя противъ нея и подавляя ее силой, и тѣ же англичане тою же силой навязываютъ въ то же самое время Китаю свой убійственный опій? Почему одно хорошо, а другое нѣтъ? Почему ни въ какомъ случаѣ не терпимы рабы и терпимы въ то же время тѣ же самые рабы, разъ только называются они не рабами, а напр. "кули"? Открытіе истоковъ какъ-то, чуть ли не Желтой рѣки и интересное свѣдѣніе, что она составляется изъ сліянія двухъ, кажется, рѣчекъ стоило жизни нѣсколькихъ десятковъ убитыхъ при этомъ открытіи ни въ чемъ неповинныхъ туземцевъ. Почему поѣхать туда и убить ихъ было хорошо со стороны Пржевальскаго, и дурно въ то же время государству казнить преступника или выведенному изъ терпѣнія становому прибить непослушнаго мужика? Вѣдь встрѣча тамъ съ этими дикарями и необходимость убить ихъ вовсе не была для Пржевальскаго непредвидѣнной какой-нибудь случайностью, вродѣ, напр., встрѣчи мирнымъ проѣзжимъ неожиданно вдругъ появившагося на трактѣ изъ Нижнедѣвицка въ Лебедянь разбойника... Почему и обществомъ, и закономъ, и собственной нашей совѣстью такъ строго преслѣдуется всякое убійство, хотя бы и подлѣйшаго даже человѣка, единогласно всѣми признаваемаго за презрѣнную и вредную гадину, и въ то же время не только дозволяются, но даже поощряются такія производства, которыя, если и не сразу, то все-таки завѣдомо, быстро и прямо разрушаютъ и убиваютъ человѣка, лишая его сначала здоровья, а потомъ и жизни и отзываясь даже на дѣтяхъ и внукахъ его, какъ напр., производство соды или тѣ, гдѣ имѣется дѣло съ ртутью и сѣрой, да и много другихъ, болѣе или менѣе, но цѣлымъ поколѣніямъ безусловно и прямо вредныхъ? Почему такъ презрительно и строго относятся къ немногимъ безнадежно-вздыхающимъ по крѣпостному праву старикамъ, между тѣмъ какъ собственники подобныхъ производствъ спокойно наслаждаются жизнью на свои цѣною крови добытые доходы, никѣмъ не тревожимые и окруженные всѣмъ подобающимъ гражданину уваженіемъ? Почему человѣкъ, пролившій хоть одну каплю крови, становится уже мученикомъ и закона, и собственной совѣсти, а пролившій ту же каплю въ видѣ хотя бы выпитой имъ полубутылки содовой воды нисколько и не думаетъ, что и не одна даже человѣческая жизнь принесена въ жертву ради выдѣлки для него этой соды? А знаменитый, повѣданный намъ Гаршинымъ? Вѣдь безъ исключенія каждый изъ насъ повиненъ въ мучительномъ и медленномъ его убійствѣ... Почему же жизнь человѣческая такъ легко и равнодушно приносится въ жертву малѣйшимъ нашимъ удобствамъ, а если кому изъ насъ потребуется принести ее въ жертву счастью своему, т. е. тому, что во всякомъ уже случаѣ неизмѣримо важнѣе и выше всевозможныхъ удобствъ, то это уже зло? И все до послѣднихъ мелочей состоитъ въ обыденной нашей жизни изъ подобныхъ противорѣчій. Почему прямо обмануть или украсть -- не хорошо, и хорошо въ то же время, или по крайней мѣрѣ безразлично выгодно сбыть на биржѣ какія-нибудь падающія по всѣмъ соображеніямъ и свѣдѣніямъ вашимъ ничего не стоющія акціи? Почему Юханцевъ и Рыковъ -- мерзавцы и воры, которымъ, къ сожалѣнію, законъ не приготовилъ достойной ихъ казни, а Натанъ Ротшильдъ, послѣ Ватерлоо завѣдомо обманнымъ образомъ нажившій десятки милліоновъ -- великій человѣкъ и геніальный финансистъ, другъ и собесѣдникъ монарховъ, предметъ всемірнаго удивленія и поклоненія? Почему не хорошо быть закладчикомъ, и можно обратить свое состояніе въ закладные листы? Почему не хорошо держать кабакъ, и всѣми въ то же время принятъ, всѣми уважаемъ, всѣми признанъ за талантливаго общественнаго дѣятеля -- опереточный антрепренеръ? Почему не хорошо прижать рабочаго и нанять его подешевле, и можно, даже похвально и славно, вовсе лишить его работы, выдумавъ для замѣны его машину и съ помощью этой машины сразу понизивъ всю рыночную цѣну труда не только всего околотка, по и многихъ даже государствъ?

И самому приходилось Алгасову отвѣтить себѣ на вопросъ, что добро и что зло, ибо не было заповѣди, нарушеніе которой безъ исключенія всѣми не признавалось бы тягчайшимъ грѣхомъ, и которой не дозволялось бы въ то же время обходить и нарушать, и тоже всѣми безъ исключенія.

Но чего ужъ, кажется, легче -- сказать себѣ, что хорошо и что дурно по собственному по крайней мѣрѣ своему убѣжденію, и затѣмъ во всемъ всегда поступать строго согласно этому убѣжденію? И какъ это трудно на дѣлѣ, т. е. не соступать трудно, а именно опредѣлить себѣ, что добро и что зло, и гдѣ въ то же время ручательство, что все, признаваемое мною за добро и хорошее, дѣйствительно есть добро и хорошее, что не увлекаютъ меня собственныя мои отрасти? думалъ Алгасовъ. Къ тому же, не приводитъ раз въ жизнь къ такимъ положеніямъ, когда думать приходится уже не о добрѣ или хорошемъ, но о большемъ или меньшемъ злѣ? Вотъ, папр., всѣ тѣ же вышеупомянутые вопроси. Многое въ нихъ было ясно Алгасову. Разумѣется, не станетъ онъ промышлять кабаками, не станетъ держать и опереточнаго театра, ни откровенныхъ маскарадовъ, да и лично къ самому такому антрепренеру всегда относился и относится сообразно съ гнуснымъ его ремесломъ. Это такъ. Разумѣется, завѣдомо ничего не стоющихъ бумагъ или акцій онъ, Алгасовъ, никому никогда не продавалъ и продавать не станетъ, но такихъ, очевидно, ничего не стоющихъ бумагъ на биржѣ и нѣтъ, да никто ихъ тамъ и не купитъ; бумагъ же, которыхъ по разсчетамъ его дольше держать не слѣдуетъ, ибо по собраннымъ имъ свѣдѣніямъ ихъ ожидаетъ незавидное будущее -- такія бумаги онъ уже продавалъ не разъ, да и еще, вѣроятно, придется ихъ продавать. Какъ же тутъ быть? Съ одной стороны, предположенія и слухи не достовѣрпыя еще свѣдѣнія и могутъ не оправдаться, что и случалось съ Алгасовымъ, какъ, напр., съ Рязанскими акціями, которыя, по совѣту Вёдрова и другихъ, онъ продалъ еще по двѣсти восьмидесяти, и такимъ образомъ наказалъ не кого другого, а самого же себя. Но бывали и удачныя продажи, какъ, напр., акціи, раздѣлаться съ которыми ему когда-то посовѣтовалъ Бобровъ: Алгасовъ продалъ ихъ съ хорошимъ барышомъ, и меньше, чѣмъ черезъ годъ, онѣ упали много ниже даже и заплаченной имъ за нихъ цѣны. Дурно или безразлично поступилъ онъ, вовремя продавая ихъ? А затѣмъ является еще и то усложненіе, что продалъ онъ ихъ не какому-нибудь неопытному простачку, а конторѣ Волкова, гдѣ и купилъ ихъ; во всякомъ уже случаѣ Волковъ неизмѣримо опытнѣе его, Алгасова, въ биржевыхъ дѣлахъ и не Алгасову надуть Волкова, но вѣдь и Волковъ не у себя же оставилъ эти акціи: насколько же онъ, Алгасовъ, внповатъ въ причиненіи убытка послѣднему ихъ держателю, и вина Алгасова передъ невѣдомымъ обманутымъ этимъ человѣкомъ, покрывается ли она убыткомъ, понесеннымъ самимъ Алгасовымъ отъ несвоевременной продажи Рязанскихъ акцій? Какъ тутъ распутаться въ этихъ вопросахъ? Лично для Алгасова ничего бы, правда, не значило и совсѣмъ отказаться отъ всякой биржевой игры, обративъ всѣ свои деньги въ солидныя какія-нибудь % бумаги, да за всю его жизнь всякихъ такихъ покупокъ и продажъ разныхъ модныхъ акцій было и не особенно много. Но для людей небогатыхъ, для которыхъ дорогъ каждый лишній %, которые ради именно этого %, а не для игры и не для легкой наживы принуждены держать акціи -- имъ какъ быть? Или вотъ закладные листы. Большая часть денегъ Алгасова именно и была въ закладныхъ листахъ, а между тѣмъ искренно возмутился бы онъ, если бы кто предложилъ ему промышлять закладомъ и процентами. Въ этомъ отношеніи онъ твердо зналъ, что взаймы можно дать лишь въ видѣ одолженія, хорошимъ знакомымъ или роднымъ, за тѣ же %, которые приносятъ и бумаги и подъ простой вексель; закладную же можно взять исключительно только въ случаѣ продажи собственнаго своего имѣнія, если у покупщика нѣтъ на лицо всей нужной для этого суммы. Это Алгасовъ зналъ и сообразно съ этимъ поступалъ всегда, не прельщаясь никакими выгодами, по развѣ закладные листы не тѣ же въ сущности процентныя долговыя обязательства, основанныя на томъ же залоговомъ правѣ? Не одно и то же развѣ это въ основѣ и сути?

И вдругъ подумалось ему слѣдующее: