Безпредметное созерцаніе индѣйскихъ факировъ, продолжающееся годы и въ концѣ концовъ обращающееся въ своего рода высокое наслажденіе -- это лишь забава особаго рода, это не жизнь, а жалкое бѣгство отъ жизни.
Полу-мистическая, полу-научная религія древнихъ жрецовъ Вавилона и Египта, полная стремленій къ идеалу и къ истинѣ, но искавшая ея не въ жизни, не въ желаніяхъ и идеалахъ народа, а въ хитросплетеніяхъ непонятной мудрости, она доказала свою несостоятельность отдѣленіемъ своимъ отъ народа и вырожденіемъ въ мистическую обрядность, а также и тѣмъ, что даже и жрецовъ своихъ привела она не къ высокой и идеально-чистой жизни, а-къ мелочнымъ стремленіямъ духа касты, жалкаго сребролюбія и эгоистическаго, узкаго, мертвящаго властолюбія.
Жизни древнихъ мудрецовъ давали содержаніе тѣ блестящія надежды, которыя, создавая ее, возлагали они на метафивику; ихъ работа уже кончена, и мы можемъ лишь позавидовать имъ и пожалѣть, что не на нашу долю досталась она, сама же метафизика дважды вырождалась въ жалкую болтовню софистовъ, и у грековъ, и въ наше время, когда, въ погонѣ за забавами, снова-было вызвало ее къ жизни человѣчество.
Много любви и силы духа явили намъ проповѣдники Слова Божія и всѣ первые христіане. Но лишь измѣнились условія, и новое ученіе, проповѣдь и прославленіе котораго были всей жизнью его первыхъ послѣдователей, вошло въ жизнь и уже не стало отъ нихъ требовать такихъ необычайныхъ усилій духа и воли, какъ быстро поблекла первоначальная чистота мірской ихъ жизни, а чистые и строгіе ихъ священники выродились въ папъ и развратное римское духовенство. Самые лучшіе изъ этого послѣдняго увлекаются тонкостями богословія, вмѣсто любви, молитвы и вѣры, въ нихъ ища -- и находя -- содержаніе созерцательной своей жизни, и при всѣхъ наилучшихъ своихъ стремленіяхъ достигаютъ окончательнаго лишь извращенія простого и яснаго смысла Евангелія. Ища истины внѣ дѣйствительной жизни, вмѣсто приближенія къ ней, и они лишь отдаляются отъ нея, и что же удивительнаго, что и ихъ постигла печальная участь Египетскихъ и Халдейскихъ жрецовъ и самое христіанство подъ ихъ руководствомъ и вліяніемъ тоже выродилось въ обрядность, ханженство и мистицизмъ?
Вѣра безъ дѣлъ мертва, сказано намъ, и не въ пустынѣ наше спасеніе и не въ иномъ какомъ отреченіи отъ жигни, а въ самой жизни, внѣ которой нѣтъ и не можетъ быть истины. Пораженнымъ необычайной мощью ихъ духа, въ жизни великихъ учителей нашихъ болѣе всего бросается намъ въ глаза созерцательная ея сторона, и отъ насъ ускользаетъ громадная практическая ихъ дѣятельность, заключавшаяся въ указаніи идеала и проповѣди стремленія къ нему. Желая подражать имъ, именно созерцательной ихъ жизни и силимся мы подражать, во-первыхъ, потому, что со стороны она кажется намъ важнѣйшей и высшей, и самой въ то же время тяжелой частью ихъ жизни и дѣятельности, а во-вторыхъ и потому, что ей еще возможно подражать, дѣло же свое они сдѣлали сами и передѣлывать его ненужно, да и нельзя; еще самымъ первымъ ихъ ученикамъ остается кое что додѣлать и докончить и жизнь этихъ счастливцевъ еще носитъ на себѣ живой и дѣятельный характеръ, но чѣмъ далѣе, тѣмъ болѣе сокращается возможность практической дѣятельности и остается одно только отрѣшенное отъ жизни созерцаніе, безплодное и безцѣльное, и потому уже осужденное на неизбѣжное вырожденіе и отдаленіеотъ истины. И снова подумалось Алгасову про Станкевича: какъ онъ любилъ ее, жизнь, какъ мечталъ о ней! И счастьеего, что не дожилъ онъ до нея и умеръ на рубежѣ, отдѣляющемъ приготовленіе къ жизни отъ самой жизни... Метафизика была главнымъ содержаніемъ его молодости, но онъ выбралъ ее не какъ забаву, за которой повѣрнѣе бы спрятаться отъ дѣйствительной жизни, со всѣхъ сторонъ окутавшись непроницаемымъ туманомъ Гегелевой философіи; вѣтъ, онъ искренно вѣрилъ въ это дряхлое, умиравшее ученіе, вѣрилъ, что оно приведетъ его къ правдѣ въ жизни и къ познанію истины, и смѣло шелъ навстрѣчу жизни, готовясь вступить въ нее во всеоружіи этого познанія. Болѣзнь задержала его и на нѣсколько лѣтъ продлила ему молодость-счастливецъ, и болѣзнь была ему благомъ!.. Не цѣлью, а средствомъ была для него философія, и что сталось бы съ нею при столкновеніи съ дѣйствительностью? Дала ли бы она жизнь ему, спасла ли бы его отъ гнетущаго этого сознанія пустоты и безцѣльности смѣняющихся сутокъ, составляющихъ нашу жизнь? Алгасовъ, самъ пережившій столько нравственныхъ страданій, невольно радовался онъ за счастливаго юношу.
Мы родились для жизни -- и мы должны жить и жить среди людей, дѣлать ихъ дѣло и волноваться ихъ интересами. Что бы ни говорили объ этомъ, но по одному только внѣшнему желанію и вслѣдствіе логическаго какого-нибудь вывода нельзя отдать себя Богу и съ чистымъ сердцемъ, искренно посвятить служенію Ему и молитвѣ всѣ дни свои: одной только доброй воли еще мало для этого. Молитва, подвижническая жизнь, если даже и не въ монастырѣ, то во всякомъ случаѣ внѣ міра и его суеты -- разъ есть непреодолимое къ такой жизни влеченіе, ему нельзя не послѣдовать, ибо оно сильнѣе человѣка. Не всѣхъ зоветъ Господь къ Себѣ, но кого зоветъ, тому даетъ и силы послѣдовать за Нимъ и внѣ міра сдѣлать все, что для міра должно сдѣлать этому избранному, для остальныхъ же удаленіе въ пустыню и самая даже строгая тамъ жизнь будетъ ничто иное, какъ бѣгство отъ жизни, какъ сознаніе въ своемъ безсиліи передъ нею, какъ забава трудностью подвига, вродѣ, напр., подобной же, физически и еще даже болѣе трудной забавы индѣйскихъ факировъ. Отрѣшиться отъ міра и всецѣло посвятить себя молитвѣ не должны, не въ силахъ и не могутъ всѣ, но имѣть Христа въ своемъ сердцѣ и всѣми силами стараться соблюдать Его ученіе -- это могутъ всѣ и оставаясь въ міру, и рѣшительно ни изъ чего не видно, чтобы сама по себѣ неугодна была Господу мірская жизнь. Скорѣе напротивъ: кто изъ ближайшихъ Его учениковъ отрекся отъ міра, кто и при Немъ, и послѣ Него не продолжалъ жить въ мірѣ, мірской, а не отшельнической жизнью, да и не въ мірѣ развѣ жилъ Самъ Спаситель, когда былъ, на землѣ?
Человѣкъ состоитъ изъ души и тѣла, и, разъ удовлетворены его духовныя потребности, остаются еще потребности тѣлесныя. Не должны эти послѣднія заглушать первыхъ, но въ общемъ, для всѣхъ, и первыя не должны и не могутъ преобладать надъ послѣдними. И тѣ, и другія должны быть уравновѣшены, и тогда только возможна хорошая, честная и дѣятельная, а слѣдовательно, и счастливая жизнь.
Но человѣкъ слабъ, страсти въ немъ сильны. Въ борьбѣ со страстями своей полнотой и содержаніемъ должна ему помогать сама жизнь, а разъ этого нѣтъ, разъ нарушено равновѣсіе между духовной и плотской стороной въ окружающей человѣка жизни и приходится ему въ развлеченіяхъ и забавахъ топить излишніе досуги и гнетущую пустоту своихъ дней -- тутъ плохая уже борьба со страстями, тутъ уже некогда думать объ ученіи Спасителя, по крайней мѣрѣ о духѣ этого ученія. А всѣ мы свидѣтели, что слѣдованіе буквѣ Евангелія и громкія слова объ этой буквѣ во всѣ времена составляли и составляютъ одну изъ главнѣйшихъ забавъ для жадно ищущаго ихъ человѣчества.
Зло привлекательно, и много благополучія и развлеченій сулитъ оно человѣку, а часто и даетъ ихъ, но только ихъ: продолжительнаго и прочнаго счастья не въ силахъ оно дать, не только всеобщаго, но даже и частнаго -- это слишкомъ уже ясно. Только добро можетъ дать человѣку истинное счастье, ибо въ добрѣ истина, и такимъ образомъ, первый признакъ жизни настоящей, полной, счастливой и разумной -- это то, что человѣкъ, ею живущій, знаетъ Бога, помнитъ, понимаетъ и любитъ слова Спасителя и слѣдуетъ имъ, не изъ страха ада, не съ чувствомъ приносимой жертвы, не вслѣдствіе логическаго умозаключенія, что это похвально, обязательно и честно, но по искреннему и сознательному убѣжденію, что жизнь, согласная съ духомъ этого ученія, есть единая хорошая и единая, при которой для всѣхъ, и первѣе всего -- для меня самого, только и возможны покой и счастье. И вотъ еще новое доказательство, что жизнь, къ которой стремился Алгасовъ и которую онъ сознавалъ неясно, какъ бы въ туманѣ, не умѣя еще нарисовать и воплотить ея въ словахъ и краскахъ, эта жизнь, какою должна она быть -- она не мѣшаетъ ничему и ничего не отвергаетъ, но все обнимаетъ въ себѣ, и радостное наслажденіе жизнью, и строгое слѣдованіе завѣтамъ Спасителя: изъ этого всего и создается полпота ея, первое условіе возможности постояннаго и прочнаго счастья.
Какъ ни углублялся въ себя Алгасовъ -- онъ не нашелъ въ себѣ призванія къ отреченію отъ мірской жизни и къ посвященію всего себя исключительно лишь молитвѣ и служенію Богу. Насиловать себя онъ не хотѣлъ, да и не видѣлъ въ этомъ ни смысла, ни рѣшенія вопроса. Любить же Бога и слѣдовать Его ученію, онъ видѣлъ, ни отъ чего не нужно для этого отреяаться и само собою должно это заключаться въ самой жизни, ибо безъ этого жизнь не можетъ уже быть полной, а слѣдовательно -- и счастливой. Даже и не вѣрующій въ Бога и Его существованіе, и тотъ невольно долженъ слѣдовать ученію Христа: иначе не вѣдать ему полной и счастливой жизни.