Такова въ общихъ чертахъ уличная жизнь Туниса, и съ любопытствомъ приглядывался къ ней Алгасовъ, гуляя по улицамъ и переходамъ базара, сидя въ какой-нибудь кофейнѣ за чашечкой только что изготовленнаго, густого и душистаго кофе, слушая заунывную, адски-пестройную и шумную музыку арабовъ, глядя на кривляющихся дервишей или на некрасивыя и нескладныя пляски танцовщицъ -- все это занимало его, и хоть не особенно много видѣлъ, да не особенно много и могъ онъ увидѣть въ Тунисѣ, но и это немногое все-таки дало ему гораздо болѣе живое представленіе о Востокѣ, чѣмъ всѣ прочитанныя имъ книги вмѣстѣ. Въ этомъ отношеніи поѣздка въ Тунисъ дала ему болѣе даже, чѣмъ онъ разсчитывалъ получить отъ нея, но зато природа Туниса далеко не соотвѣтствовала его представленіямъ и оказалась много ниже всякихъ его ожиданій... Правда, бананы и финиковыя пальмы являются здѣсь въ полномъ своемъ развитіи и воспитываются, какъ плодовыя уже растенія, а не для одной лишь красоты, какъ въ Италіи и даже въ Сициліи; правда, апельсинныя, лимонныя и гранатовыя деревья достигаютъ здѣсь и въ Италіи даже нигдѣ невиданныхъ размѣровъ -- но Алгасовъ ожидалъ чего-то еще болѣе роскошнаго, большаго разнообразія видовъ, чего-нибудь новаго и совершенно отличнаго отъ Италіи, и въ этомъ отношеніи не удовлетворилъ его Тунисъ. Къ тому же и пальмы далеко не такъ хороши на дѣлѣ, какъ это ожидается: рѣдко бываетъ прямъ и строенъ ихъ корявый стволъ, а крона ихъ, обдерганная и убогая, съ висящими внизу засохшими листьями, поражаетъ скорѣе жалкимъ своимъ видомъ, чѣмъ роскошной красотой.
Въ общемъ же весь характеръ страны разительно напоминаетъ Среднюю Италію. Тѣ же выжженныя желтыя пустыни безъ воды и яркой зелени, тѣ же рощи сѣдыхъ оливокъ, тѣ же невысокія и пологія, и тѣми же мягкими линіями очерченныя горы и та же чарующая даль -- все тоже... Кое гдѣ развѣ тянется вмѣсто изгороди рядъ поистинѣ гигантскихъ кактусовъ, да вдругъ попадется среди выжженной пустыни, оживляя и украшая ее, зеленая группа цвѣтущихъ олеандровъ -- и затѣмъ снова та же унылая пустыня да скучныя рощи оливокъ. Изрѣдка встрѣчаются окруженныя садами арабскія деревни съ бѣлыми и плоскими, безъ оконъ на улицу домами, такъ что на первый взглядъ невеселыя улицы эти кажутся состоящими изъ однѣхъ лишь безконечныхъ стѣнъ, или жалкія хижины бедуиновъ, болѣе похожія на старыя копна сѣна, чѣмъ на жилища людей; здѣсь, совершенно одинъ, уныло зачѣмъ-то торчитъ среди пустыря развалившійся брошенный дворецъ, со слѣдами еще позолоты и красокъ, говорящихъ о недавнемъ его великолѣпіи; тамъ кучи мусора, камня и мрамора краснорѣчиво повѣствуютъ о быломъ, о томъ, что когда-то процвѣталъ, здѣсь богатый городъ -- такова вся утомительно-однообразная и скучная эта страна. Лишь къ югу отъ Туниса красятъ се -- это, впрочемъ, уже не касается природы -- грандіозныя арки карѳагенскихъ водопроводовъ, да кое гдѣ, какъ чудное видѣнье, граціозно и легко рисуясь на яркосинемъ небѣ, являются вдали одна или двѣ одинокія пальмы надъ бѣдной хижиной бедуина... Вотъ когда хороши и необычайно стройны и красивы кажутся пальмы, ихъ высоtcin тонкій стволъ и легкая перистая верхушка -- когда ихъ видишь откуда-нибудь издали, одну или двѣ, и среди голой пустыни... Еще хороши онѣ и много даже лучше, когда являются въ безчисленномъ множествѣ, цѣлыми лѣсами, тысячами и десятками тысячъ въ оазисахъ Сахары, и трудно описать, до чего поражаетъ, особенно въ первую минуту, видъ оазиса: среди пустыни, которую только развѣ и оживитъ, что сопровождаемый арабами караванъ, если онъ попадется, безъ всякаго отъ нея перехода, прямо изъ ея камней и песковъ Noдругъ поднимается этотъ лѣсъ финиковъ, густой и тѣнистый -- до того ихъ много... Ихъ перистыя верхушки, украшенныя огромными кистями темно-желтыхъ плодовъ, особенно какъ-то легко и красиво возносятся одна надъ другой, даже и въ массѣ одна отъ другой отдѣляясь, болѣе низкія скрываютъ стволы болѣе высокихъ, и изъ этой массы перистыхъ листьевъ, въ одно и то же время и огромной, и легкой -- тамъ и сямъ какъ бы вдругъ вырывается изъ нея какой-нибудь стволъ, то идеально прямой, то ростущій совершенно вкось, подъ острымъ угломъ къ землѣ... Чѣмъ-то волшебнымъ и фантастичнымъ, болѣе даже, чѣмъ красивымъ, кажется сначала оазисъ, но какъ зато утомляетъ потомъ гнетущее однообразіе этого лѣса пальмъ, усугубляемое еще до-нельзя тоскливымъ видомъ разбросанныхъ въ тѣни его жалкихъ улицъ, еще болѣе здѣсь унылыхъ, чѣмъ даже въ деревняхъ Туниса: дома, такіе же плоскіе "такъ же сплошь стоящіе, какъ и тамъ, строятся здѣсь изъ высушенныхъ на солнцѣ земляныхъ кирпичей -- и вотъ двѣ мрачныхъ грязно-бурыхъ стѣны, кое гдѣ -- крошечная дверочка, наверху немногія дыры вмѣсто оконъ и нигдѣ никакихъ почти признаковъ жилья, таковы эти улицы, "всѣ одинаково узкія и грязныя, и все равно -- городскія или деревенскія... И для довершенія однообразія -- ни одной на нихъ женщины, кромѣ немногихъ развѣ старухъ да дѣвчонокъ. Но Алгасовъ не доѣхалъ до Сахары и не видалъ ли одного оазиса.
Дожидаясь парохода, онъ пробылъ въ Тунисѣ девять дней и въ это время изъѣздилъ всѣ окрестности города верстъ на 30 вокругъ, но вездѣ все было одно и то же, тѣ же скучныя пустыни и тѣ же бѣдныя арабскія деревни, какъ двѣ капли воды другъ на друга похожія. Также похожи были и всѣ видѣнные имъ сады: вездѣ множество громадныхъ апельсиновъ и гранатовъ да изрѣдка бананы съ ихъ истрепанной ярко-зеленой гигантской листвой, и надо всѣмъ этимъ -- десятокъ или два финиковыхъ пальмъ. Затѣмъ, для украшенія уже сада, нѣсколько перцовыхъ деревьевъ, нѣсколько южныхъ сосенъ, кактусы, огромные кусты лантанъ, душистыя датуры, много розъ, не особенно впрочемъ красивыхъ и крупныхъ, и еще множество кое какъ, безъ вкуса и толка натыканныхъ простыхъ, и дома намъ надоѣвшихъ цвѣтовъ, преимущественно герани, бархатцевъ и гвоздики, которой было тамъ больше всего.Таковы были всѣ сады Туниса, сколіко ни видѣлъ ихъ Алгасовъ, а онъ осмотрѣлъ всѣ, какіе только можно было видѣть, отъ садовъ Бардо -- резиденціи бея, и до садовъ разныхъ арабскихъ деревень, вродѣ Манубы, Аріаны и т. д. Ихъ однообразіе даже утомило его, и, не смотря на роскошныя формы, въ которыхъ проявляется тамъ растительность, бѣдность ея видовъ поразила и жестоко разочаровала его: много большаго ожидалъ онъ въ этомъ отношеніи отъ Туниса...
Другимъ разочарованіемъ были для него дворцы бея: тутъ-то ожидалъ онъ встрѣтить всю роскошь Востока во всемъ ея блескѣ -- и нашелъ вмѣсто нея не то убогія, не то заброшенныя какія-то залы, безтолково убранныя жалкими крохами европейской промышленности: въ тронной, напр., залѣ бея въ загородномъ дворцѣ его въ Бардо зачѣмъ-то висѣлъ барометръ-анероидъ. Правда, Алгасовъ видѣлъ лишьпарадные, нежилые покои этого прямо передъ унылой пустыней стоящаго дворца, а гаремъ и вовсе находился въ сторонѣ, въ особомъ зданіи, окруженномъ роскошнымъ, густымъ и тѣнистымъ садомъ. Городской же дворецъ выглядывалъ еще болѣе заброшеннымъ; его показывалъ Алгасову сѣдой старикъ, офицеръ гвардіи бея, начальникъ дворцоваго караула. Старый воинъ этотъ мирно сидѣлъ въ сѣняхъ дворца, одѣтый въ полинялый и заплатанный мундиръ, и... вязалъ чулокъ... За этимъ далеко не воивственнымъ упражненіемъ засталъ его Алгасовъ и, какъ ни старался, не могъ онъ не улыбнуться, глядя на старика. Но офицеръ и самъ добродушно ему улыбнулся, увидѣвъ его, и объяснившись съ нимъ на плохомъ французскомъ языкѣ, тотчасъ-же отложилъ свою работу и повелъ его по дворцу, главвая достопримѣчательность котораго заключается въ чудныхъ, украшающихъ потолокъ одной залы рельефныхъ арабескахъ, съ необычайнымъ искусствомъ и терпѣніемъ изваянныхъ на каменномъ ея сводѣ. Когда же кончился осмотръ и Алгасовъ сталъ-было благодарить любезнаго офицера, то этотъ послѣдній, нисколько не стѣсняясь, прямо попросилъ у него бакшишъ и съ благодарностью принялъ предложенные ему 3 франка.
Разумѣется, Алгасовъ посѣтилъ и развалины Карѳагена, отъ котораго немного, впрочемъ, уцѣлѣло, да и то ужъ отъ Карѳагена позднѣйшаго, возобновленнаго римлянами послѣ разрушенія настоящаго: необъятныя цистерны, нѣсколько гигантскихъ арокъ былого водопровода да кучи мусора на морскомъ берегу. Среди этого мусора попадаются мѣстами огромныя мраморныя колонны, поваленныя и полу-занесепныя пескомъ, да всюду валяются куски мрамора всевозможныхъ сортовъ и цвѣтовъ, обломки мозаикъ и осколки порфира, которымъ когда-то облицованы были стѣны -- вотъ и всѣ воспоминанія о славѣ и роскоши могучаго Карѳагена...
Между тѣмъ пришелъ пароходъ и Алгасовъ поспѣшилъ уѣхать, безъ сожалѣнія разставаясь съ Тунисомъ, очень все-таки довольный, что былъ тамъ и хоть мелькомъ увидѣлъ Востокъ и Африку. Съ радостью возвращался онъ въ милое свое Палермо, и какъ хороши показались ему зеленые берега Сициліи, особенно послѣ пустынныхъ африканскихъ видовъ! Какъ съ старыми друзьями, увидѣлся онъ со всѣми улицами, садами и окрестностями Палермо, но пробылъ тамъ уже не долго, всего около недѣли: нельзя видно любить вторично... Онъ уѣхалъ, не видавъ даже развалинъ Сегеста и Селнеоита, которыя очень желалъ увидѣть: раньше онъ тамъ не былъ, а вернувшись изъ Туниса, уже не собрался туда. Онъ былъ чужой въ Палермо, и понятно, что душа его потребовала наконецъ новыхъ впечатлѣній, но, не смотря ни на что, съ сожалѣніемъ и грустью разставался онъ съ Палермо, чувствуя, что все еще не наглядѣлся онъ на него и не вдосталь насладился его волшебной красотой, и навѣки унося неизмѣнную и теплую любовь къ этому чудному городу.
И въ Римѣ, среди его памятниковъ древняго и новаго міра, ни среди роскошной природы Неаполя и Сициліи, ни въ африканскихъ пустыняхъ не покидали Алгасова эти вопросы, возникшіе въ его головѣ еще на берегахъ Лаго-Маджіоре. Натолкнувшись въ своихъ поискахъ истины на жизнь, руководимую совершенно иными интересами, имѣющую иную любовь и иныя цѣли, невольно подумалъ Алгасовъ, не въ ней ли истина, не она ли способна привести къ ней человѣка и дать покой и содержаніе его днямъ?
И прежде всего тутъ бросилась ему въ глаза высокая нравственная чистота всѣхъ, въ жизни которыхъ надъ житейскими преобладаютъ духовные интересы: это люди, въ которыхъ, кромѣ ума, мы изумляемся и силѣ ихъ духа, и "илѣ любви, и преобладанію въ ихъ жизни добра и хорошаго.
Цѣлый рядъ лицъ прошелъ передъ Алгасовымъ: даже самые слабые изъ нихъ -- и тѣ какъ высоки передъ нами! Какъ любили ихъ современники и какъ бьются при воспоминаніи о нихъ наши сердца! Вотъ, папр., плѣнительнопоэтическій образъ молодого Станкевича. Давно уже любилъ его Алгасовъ и тщательно собиралъ и изучалъ все, что было о немъ сказано въ нашей литературѣ. Въ своемъ воображеніи живо воскрешалъ онъ эту свѣтлую и чистую личность, съ отрадой и любовью всегда отдыхая на этой жизни, ясной и простой, полной исканія истины и любви къ красотѣ. Да, хороши эти люди и хороша ихъ жизнь...
И еще болѣе заставили его задуматься о ней эти плоды умозрительной, отрѣшенной отъ жалкихъ и пошлыхъ житейскихъ нашихъ дрязгъ и интересовъ жизни, но тутъ же рядомъ не могъ онъ не замѣтить слѣдующаго: лишь только, увлеченные примѣромъ этихъ свѣтлыхъ личностей, ихъ отрѣшенной отъ дѣйствительности жизнью начинали жить многіе, большія или меньшія группы людей, цѣлыя сословія и даже народы -- какъ тотчасъ же рѣзко падаетъ у послѣдователей поставленная идеаломъ высокая нравственная чистота жизни великихъ учителей, и то, что у этихъ послѣднихъ давало ихъ днямъ такое свѣтлое, чистое и великое содержаніе, у ихъ послѣдователей неизбѣжно вырождается въ забаву, болѣе или менѣе мелкую, болѣе или менѣе вредную -- но непремѣнно и всегда въ забаву, и не только не приближались къ истинѣ послѣдователи учившихъ именно истинѣ и къ ней стремившихся учителей, но съ каждымъ шагомъ и все по тому же, казалось бы, направленію лишь дальше и дальше отдалялись они отъ нея. Въ твердомъ намѣреніи строго во всемъ слѣдовать учителямъ, что было у нихъ любовью, они обращали въ обрядность, а чистую жизнь ихъ, само собою у нихъ вытекавшую изъ наполненности дней ихъ указаннымъ имъ свыше дѣломъ -- въ предписанную жертну, въ добровольной великости ея полагая заслугу и ища себѣ удовлетворенья и счастья. Такъ было вездѣ и всегда.