Ни за что не разстался бы онъ такъ скоро съ Палермо, но покинуть его на нѣсколько дней -- это не значило разставаться. Даже и хорошо побыть немного внѣ этого очарованія, пожить иными впечатлѣніями и затѣмъ, вернувшись въ Палермо, снова увидѣть все знакомое и любимое и провѣрить себя.
А кромѣ того -- увидѣть Африку, ея тропическую природу и настоящій, неподдѣльный Востокъ, посѣтить мѣста, гдѣ нѣкогда царилъ могучій Карѳагенъ, все это было соблазнительно, налгасовъ не долго раздумывалъ. Онъ посмотрѣлъ росписаніе -- пароходъ отходилъ вечеромъ слѣдующаго дня -- и тотчасъ же пошелъ за билетомъ.
Такимъ образомъ почти неожиданно попалъ онъ въ Африку. Было тихо, море было совершенно спокойно, и переѣздъ до Туниса показался Алгасову очаровательной прогулкой. На третій день, проснувшись, Алгасовъ почувствовалъ, что пароходъ стоитъ. Проворно бросился онъ къ окну каюты -- и прямо передъ собою, на песчанномъ африканскомъ берегу, увидѣлъ бѣлую, съ плоскими крышами и финиковыми пальмами Ла-Голетту. Онъ поспѣшилъ одѣться и выйти на палубу.
Передъ нимъ была Африка, пустынная и знойная. Желтый и плоскій песчанный берегъ, бѣлые дома съ плоскими крышами и между ними высокія и стройныя финиковыя пальмы -- это была совершенно новая для него картина. Вдали, за Ла-Голеттой, высились знакомыя уже ему среднеитальянскія невысокія горы, такія же пустынныя и очерченныя такими же мягкими линіями, а справа, по ту сторону залива, бѣлѣли на открытомъ песчанномъ обрывѣ дома Сиди-Бу-Саида, арабскаго мѣстечка, стоящаго на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ нѣкогда былъ Карѳагенъ.
Вокругъ парохода уже тѣснилось множество лодокъ и всевозможный африканскій людъ толкался въ нихъ и неистово оралъ, пробиваясь поближе къ пароходу. Алгасовъ достался на долю двухъ какихъ-то негровъ и съ ними переѣхалъ на берегъ, въ бѣдную и убогую полу-европейскую Ла-Голетту. Тѣ же негры проводили его сначала въ таможню, а потомъ на вокзалъ, гдѣ уже готовился поѣздъ въ Тунисъ.
Отъ Ла-Голетты до Туниса около получаса ѣзды вдоль бухты Эль-Бахира. Еще дорогой поразила Алгасова пустынность мѣстности и бѣдность природы. Желтыя и ровныя, выжженныя солнцемъ поля, кое-гдѣ, вдоль дорогъ и полей, огромные кактусы, еще больше, чѣмъ въ Неаполѣ -- это были цѣлыя деревья въ Тунисѣ -- да мѣстами скучныя группы корявыхъ оливокъ, вотъ и все, вмѣсто той тропической роскоши, о которой мечталъ Алгасовъ.
Скоро показался вдали громадный, бѣлый и плоскій Тунисъ среди тѣхъ же оливковыхъ рощъ и тѣхъ же невысокикъ и безжизненныхъ итальянскихъ горъ. Надъ плоскими его домами изрѣдка лишь возвышались кое-гдѣ купола мечетей и ихъ тонкіе минареты, да граціозно раскачивались верхушки нѣсколькихъ пальмъ, самый же городъ разительно походитъ, особенно издали, на покрытую снѣгомъ поляну среди безконечныхъ желтыхъ песковъ.
Страшная, невыносимая вонь возвѣстила приближеніе наслѣдника Карѳагена. Сначала эта вонь ошеломляетъ и поражаетъ, но потомъ привыкаешь какъ-то къ ней и уже не чувствуешь ея...
Алгасовъ засталъ Тунисъ еще чисто-восточнымъ городомъ: всего только мѣсяцъ прошелъ, какъ заняли его французы, и не успѣли еще они обезличить его восточнаго характера. Европейцы жили въ своихъ особыхъ кварталахъ, на своихъ европейскихъ и, разумѣется, болѣе, чѣмъ не интересныхъ улицахъ, въ остальныхъ же частяхъ города востокъ царилъ еще полновластно, нетронутый и свободный. Тутъ были узкія и темныя кривыя улицы, своеобразныя восточныя постройки, таинственные дома безъ оконъ на улицу и нигдѣ ни просторной площади, ни веселаго сада -- и вдругъ, среди самой улицы, всѣмъ мѣшая, торчитъ, невѣдомо зачѣмъ, одинокая финиковая пальма... И такая же своеобразная, какъ и самыя эти улицы, кипитъ на нихъ шумная жизнь: важные мавры и турки въ живописныхъ чалмахъ и бедуинахъ, арабы въ грубыхъ самодѣльныхъ бурнусахъ, евреи въ фескахъ, негры отъ полуголыхъ до одѣтыхъ чуть не джентльменами съ boulevard des Italieus, европейцы, матросы, мальчишки, оборванные нищіе, еврейки въ узкихъ бѣлыхъ панталонахъ и въ бѣлой же короткой, немного ниже пояса, рубашкѣ, съ повязанной платкомъ головой -- ихъ будничный нарядъ (первыхъ двухъ такъ одѣтыхъ евреекъ Алгасовъ увидѣлъ на вокзалѣ въ Ла-Голеттѣ: первымъ его впечатлѣніемъ было то, что онѣ вскочили прямо съ постели и такъ, неодѣтыя, въ одномъ бѣльѣ, и прибѣжали на вокзалъ, и тѣмъ болѣе, что было еще рано, а обѣ еврейки, кстати -- прехорошенькія, торопливо какъ-то поспѣшили замѣшаться въ толпѣ и робко прижались гдѣ-то въ углу), богатыя еврейки, также, но только ярко и пестро одѣтыя во все шелковое, мавританки, закутанныя въ бѣлые платки и съ лицомъ, завязаннымъ чѣмъ-то чернымъ, или же съ накинутымъ наголову большимъ пестрымъ платкомъ, такъ что ходить онѣ должны, разставивъ обѣими руками концы этого платка, что въ общемъ составляетъ нѣчто довольно смѣшное и нескладное -- всѣ они толпятся на узкихъ этихъ улицахъ среди лошадей, ословъ и верблюдовъ, и все это кричитъ, галдитъ, говоритъ, составляя такую пеструю смѣсь одеждъ и лицъ, племенъ, нарѣчій, состояній, какую въ наши дни только Востокъ развѣ и можетъ еще представить.
Но еще оживленнѣе и шумнѣе жизнь на базарѣ, въ темныхъ, узкихъ и грязныхъ проходахъ котораго собрано все, склады, лавки, лавочки, кофейпи, булочныя, кухмистерскія и даже мастерскія, гдѣ ткутъ, шьютъ, прядутъ, куютъ, брѣютъ, стригутъ, варятъ, пьютъ, ѣдятъ -- и все это открыто, на глазахъ всѣхъ проходящихъ. Тутъ и шума больше, и толпа разнообразнѣе и гуще, и больше здѣсь пестроты и красокъ -- и вдругъ, въ довершеніе всего, раздается, все заглушая, пронзительный ревъ осла или же прямо въ толпу, ни на кого не обращая вниманія, врѣзывается мѣрно выступающій караванъ пришедшихъ изъ пустыни верблюдовъ...