Уже въ Мессинѣ предчувствуется чарующая прелесть Сициліи, и съ восторгомъ и любовью глядѣлъ Алгасовъ на живописные эти виды, всей душой наслаждаясь ихъ тихой красотой. Но когда онъ поѣхалъ дальше, когда онъ увидѣлъ извилистый и зеленый этотъ берегъ, эти чудныя, разубранныя соснами горы, эти сплошные апельсинные сады, по обѣимъ сторонамъ дороги тянущіеся вплоть до самой Катаніи, когда показалась вдали величаво-оригинальная Этна и засверкала на небѣ одинокая снѣговая ея верхушка -- сильно забилось тутъ сердце Алгасова, и понялъ онъ, почему такъ любила Сицилію Вѣра Григорьевна. Живѣе напомнила ему эту милую женщину открывшаяся передъ нимъ обширная, исполненная неизъяснимой красоты и ласкающей нѣги картина, и глядя впередъ, все забывъ въ охватившемъ его восторгѣ, онъ словно чувствовалъ присутствіе возлѣ себя Вѣры Григорьевны и ея чудный взглядъ, когда-то устремленный на эту же самую картину. Какъ очарованный, какъ во снѣ, былъ Алгасовъ. Онъ не переставалъ глядѣть и наслаждаться, и съ каждымъ шагомъ все возрасталъ его восторгъ. Все забывъ, потерявъ всякое сознаніе дѣйствительности, бродилъ онъ по этому берегу, подолгу застрѣвая въ такихъ мѣстечкахъ, какъ Таормина, Жіарра, Ачи-Реале, любуясь ихъ чудными видами и величественной Этной.
Изъ Катаніи онъ предпринялъ восхожденіе на Этну. Ясный лѣтній день благопріятствовалъ его предпріятію, и видъ, единственный по красотѣ и обширности, обнимающій сотни верстъ, представшій оттуда Алгасову, надолго приковалъ его къ мѣсту: весь восточный берегъ острова и самый островъ на большое разстояніе, пустынная Калабрія, сверкающее синее море, Липарскіе острова съ одной стороны и Мальта съ другой -- все это видно съ Этны въ одной необъятной картинѣ.
Вернушись оттуда и отдохнувъ немного въ Катаніи, Алгасовъ отправился дальше, въ Сиракузы, но такъ не подходилъ къ остальной Сициліи угрюмый этотъ городъ и его пустынныя, выжженныя солнцемъ окрестности, что А я гасовъ бѣжалъ оттуда, еле только взглянувъ на жалкія, хотя и обширныя развалины древнихъ Сиракузъ. Одна только хранящаяся въ какомъ-то сараѣ несравненная, чудная статуя Венеры Сиракузской, она лишь и разогнала тяжелыя впечатлѣнія, навѣянныя на него унылымъ и мрачнымъ этимъ городомъ, и долго стоялъ передъ ней Алгасовъ, полный восторга, изумленный, порабощенный этой дивной красотой...
Затѣмъ онъ поѣхалъ въ Джирдженти и уже оттуда, вдоволь насладившись и несравненными берегами острова, и волшебной красотой его внутреннихъ частей, поѣхалъ онъ въ Палермо.
Палермо -- это вѣнецъ и краса Сициліи. Вся прелесть Сициліанской природы достигаетъ здѣсь высшей своей степени, словно все, что есть лучшаго въ отдѣльныхъ частяхъ Сициліи, все это собрано, тщательно очищено это всѣхъ мелочныхъ даже недостатковъ, еще улучшено и затѣмъ уже придано Палермо и его окрестностямъ. Назвать этотъ городъ красивымъ -- нельзя, и во всякомъ другомъ мѣстѣ онъ показался бы весьма даже непригляднымъ и грязнымъ, по здѣсь, среди зеленыхъ этихъ горъ, въ виду пустыннаго Pellegrino -- здѣсь онъ на мѣстѣ, и такъ хорошъ кажется онъ, такъ насквозь проникнутъ этой особой Сициліанской прелестью и такъ отличаетъ его отъ всѣхъ другихъ городовъ его доселѣ сохранившійся арабско-норманскій средневѣковой характеръ, что нельзя не любить Палермо, и въ голову никому не придетъ разбирать, хорошъ онъ, какъ городъ, или нѣтъ. Его двѣ главныя улицы, Корсо и via Macqueda, не обставлены ни дворцами, ни роскошными магазинами, но ни по какимъ Парижскимъ бульварамъ не гуляется съ такимъ удовольствіемъ, какъ по этимъ, какъ будто и невзрачнымъ улицамъ. Такъ и все въ Палермо: перенесите огромный и тяжелый этотъ старый соборъ въ какой угодно другой городъ, и его не жаль, пожалуй, будетъ сломать. Любой самый даже разсчетливый нѣмецкій парламентъ, до послѣдняго крейцера высчитывающій содержаніе своего короля или герцога, и онъ, вѣроятно, сжалился бы надъ монархомъ, принужденнымъ жить въ такомъ безпорядочномъ и мрачномъ зданіи, какъ дворецъ Палермо -- а въ Палермо дворецъ этотъ манитъ къ себѣ съ такой силой, что жить въ этихъ старыхъ и прохладныхъ залахъ, любоваться съ его террасъ этими чудными видами кажется верхомъ доступнаго на землѣ блаженства. Даже и то, что дѣйствительно хорошо въ Палермо, во всякомъ другомъ мѣстѣ уже не произвело бы такого же сильнаго и чарующаго впечатлѣнія. Представьте внѣ Палермо, вдали отъ этихъ горъ соборъ Менреале и его дивный дворъ, или отдѣлите отъ стараго дворца этого несравненную его капеллу -- и вамъ тотчасъ же вспомнится левъ на волѣ, среди пальмоваго тропическаго лѣса, и тотъ же грозный левъ гдѣ-нибудь въ звѣринцѣ: тамъ это органическая и необходимая принадлежность одной и цѣльной красоты, а здѣсь -- достопримѣчательность, и только. Нигдѣ зеленыя горы не кажутся такими милыми, какъ въ Палермо, нигдѣ нѣтъ столько задушевной прелести въ далекихъ видахъ и нигдѣ не чаруютъ они такъ, исполненные тихой, неотразимо манящей красоты. Несомнѣнно, капризныя и легкія очертанія Капри много по красотѣ превосходятъ тяжелую массу Пеллегрино, но очаровательная прелесть этого послѣдняго не поддается никакому описанію и никогда не приглядывается, какъ глаза любимой женщины. То же можно сказать и про самое Палермо, и про всѣ его окрестности.
Все здѣсь одинаково хорошо, и хорошо своей собственной, не похожей ни на какую другую, своеобразной и ча рующей прелестью. Набережная, улицы, соборъ, сады, дворецъ, виды и окрестности -- все носитъ на себѣ печать этой прелести, такъ же, какъ и ни съ чѣмъ несравнимый Pellegrino, пустынный, мрачный, огромный и оригинально-прекрасный, такъ рѣзко отличающійся отъ остальныхъ окружающихъ Палермо горъ, низкихъ, пологихъ и роскошно одѣтыхъ веселой зеленью пиннъ и апельсиновъ. И эти горы, долины, море, сады, наконецъ и самый городъ съ его византійскими, норманскими и арабскими дворцами и церквами -- все это словно подобрано одно къ другому, природа и зданія какъ бы слились здѣсь въ одно, и одно дополняетъ и усиливаетъ другое, а все вмѣстѣ составляетъ дивную, исполненную обаятельной прелести гармонію, уносящую васъ туда, въ далекое прошлое, въ XIII вѣкъ, къ изобильному красавицами и поэтами двору Фридриха II... Въ самомъ дѣлѣ, во всѣхъ Сициліанскихъ, а въ Палермитанскихъ въ особенности, такъ ярко освѣщенныхъ южнымъ солнцемъ видахъ, не смотря и на это есть что-то меланхолическое, какой-то отпечатокъ тихой грусти лежитъ на нихъ, что-то навѣвающее задумчивость и располагающее къ мечтамъ и воспоминаніямъ -- и въ этомъ вся ихъ неизъяснимая прелесть; а въ то же время такъ сильно чувствуется въ Палермо три вліянія трехъ послѣдовательно владѣвшихъ Сициліей народовъ -- Византіи, арабовъ и нормановъ, столько осталось тамъ ихъ дворцовъ и сооруженій, что положительно всякую дѣйствительность забываешь въ очарованномъ этомъ городѣ, невольно уносясь мыслью къ тѣмъ временамъ, когда создавались эти дворцы и соборы, и въ этомъ-то соединеніи такъ хорошо уцѣлѣвшихъ памятниковъ не чуждаго намъ римскаго, а нашего собственнаго средневѣкового прошлаго съ располагающей къ воспоминаніямъ природой и состоитъ чарующая и дивная гармонія Палермо.
Палермо превзошло всѣ даже ожиданія Алгасова. Мѣсяцъ прошелъ незамѣтно, а онъ все еще, какъ очарованный, стоялъ передъ красотами Палермо, и не только не налюбовался онъ ими, но ему все казалось, что онъ ихъ совсѣмъ и не знаетъ, и не узнаетъ никогда. Много разъ посѣтилъ онъ всѣ лю45имыя свои мѣста въ окрестностяхъ Палермо -- Соланто, Багерію, Монреале, С. Мартино, S. Maria-di-Gésu, Фавориту, Пеллегрино, много разъ любовался открывающимися съ нихъ ливными видами, и съ каждымъ посѣщеніемъ все лучше и лучше ему казались эти виды и все больше доставляли наелажденія; цѣлые часы неподвижно проводилъ онъ передъ ними и все-таки безъ боли и сожалѣнія никогда не могъ ютъ нихъ оторваться... А сколько тихаго удовольствія доставляли ему прогулки по самому Палермо, по его единственной въ мірѣ набережной, по роскошнымъ его садамъ, гдѣ величественныя пальмы украшаютъ тѣнистыя померанцевыя аллеи, наконецъ и по старымъ его улицамъ съ ихъ настежъ, напоказъ всѣмъ, раскрытой жизнью, кипучей и страстной... Прелестная вилла графа Таска одинаково привлекала его и красотой своей, и чисто-тропической растительностью, и несравненными видами на зеленыя горы и, чуть не каждый день тамъ бывая, онъ все-таки не зналъ, чему тутъ отдать предпочтеніе. А возвращаясь оттуда, подолгу всегда засиживался онъ на дворцовой площади, передъ хмурымъ этимъ зданіемъ, подъ тѣнью нѣжныхъ, необычайно граціозныхъ и воздушно-легкихъ перцовыхъ деревьевъ, красиво обрамляющихъ всю эту площадь.
Онъ любилъ тутъ сидѣть, глядя на прохожихъ, на ихъ типичныя южныя лица, большею частью некрасивыя и грубыя, во ужъ если красивыя, то ужъ такія, что стоило поглядѣть на нихъ и полюбоваться ими... Особенно одинъ мальчикъ запомнился Алгасову. Это было чуднымъ лѣтнимъ вечеромъ. Алгасовъ сидѣлъ съ противоположной отъ дворца стороны площади, недалеко отъ собора. Съ одной стороны былъ передъ нимъ старинный соборъ, съ другой изъ-за прозрачной и легкой зелени перцовыхъ деревьевъ смутно рисовались неуклюжія очертанія мрачнаго дворца, а вдали виднѣлись веселыя зеленыя горы. Глядя вокругъ, Алгасовъ замѣтилъ мальчика-клирошанина, почти уже юношу. Красивый, высокій и стройный, съ матовымъ цвѣтомъ блѣднаго лица и большими черными глазами, весь въ черномъ, онъ стоялъ недалеко отъ Алгасова, прижавшись къ углу величественной соборной ограды и красиво завернувшись въ широкую черную мантію, какія носятъ въ Сициліи духовные; долго, неподвижно стоялъ онъ тамъ, выглядывая изъ-подъ черной своей съ треугольными полями шляпы и словно кого-то поджидая -- и чудно хороши были его устремленные вдаль, задумчивые и грустные черные, большіе глаза... Потомъ, какъ бы очнувшись, онъ отдѣлился отъ ограды, еще посмотрѣлъ впередъ и скрылся за воротами, на соборномъ дворѣ. Алгасовъ проводилъ его взглядомъ, и съ тѣхъ поръ всякій разъ, вспоминая Палермо, невольно всегда вспоминался ему и красивый и стройный этотъ, закутанный въ черную мантію, задумчивый юноша-клирошанинъ -- такъ подходилъ онъ ковсей Сициліи и въ особенности къ мечтательной красотѣ Палермо...
Хорошо и тихо жилось тутъ Алгасову среди чудно" этой, такъ плѣнившей его и такъ всецѣло имъ завладѣвшей природы. Незамѣтно проходили дни его, полные думъ и безпрерывныхъ наслажденій ея волшебной красотой. Нотутъ одно дополняло другое: эти наслажденія, эта природа помогала ему уединяться отъ людей и всецѣло отдаваться безконечнымъ своимъ думамъ, смягчая ихъ своей мягкостью и украшая своей красотой, а думы и всѣ эти занимавшіе его вопросы, разрѣшенія которыхъ такъ настойчиво и страстно добивался онъ -- они наполняли его дни, спасая его отъ скуки и давая такимъ образомъ возможность ему всей душой и безъ конца наслаждаться чарующей прелестью Палермитанскихъ видовъ.
Однажды, въ концѣ іюня, сходя съ лѣстницы отеля, онъ увидѣлъ росписаніе пароходовъ и ему бросилась въ глаза Тунисская линія. Онъ остановился. "Благо близко, не съѣздить ли въ Тунисъ?" мелькнуло у него.