На сколько непривлекателенъ и грязенъ самый Неаполь, на столько же хороши его окрестности. Очаровательная, вся покрытая садами Исхія, живописное Капри съ міровымъ своимъ чудомъ -- Лазоревымъ гротомъ, Поццуоли, Сорренто, Амальфи, они представляютъ прогулки и виды, которыхъ никогда уже не забудешь, а берега между Сорренто и Кастелламаре или между Амальфи и Салерно, свѣжіе и тѣнистые, они превосходятъ всякое представленіе и никакому описанію не поддается ихъ волшебная красота. Затѣмъ самый Везувій, грозный и хмурый, и всѣ разнообразные эти памятники прошлаго -- величественные храмы Пестума, подземный Геркуланумъ и Помпея съ веселыми своими видами, наконецъ богатѣйшія собранія Неаполитанскаго музея...
Таковъ Неаполитанскій заливъ, этотъ уголокъ, который особенно, кажется, полюбила природа и съ расточительной щедростью надѣлила его всѣмъ, чѣмъ только могла, даже и тщательно сохраненными ею памятниками античнаго искусства и жизни. Какъ ни хотѣлось Алгасову поскорѣе увидѣть Сицилію, но около двухъ недѣль пробылъ онъ въ Неаполѣ, наслаждаясь чудной прелестью окрестныхъ его видовъ и подробно изучая всѣ собранныя въ немъ и вокругъ него памятники древняго Рима.
Послѣдняя прогулка его была на Капри. Онъ пробылъ тамъ цѣлый день, объѣздилъ весь островъ, еще разъ посѣтилъ на слѣдующее утро Лазоревый гротъ, затѣмъ вернулся въ Сорренто и на лошадяхъ отправился въ Кастелламаре, съ тѣнистой и чудной этой, висящей надъ моремъ, въ виду Неаполя и Капри, дороги прощаясь съ Неаполемъ и голубымъ его заливомъ: на слѣдующій день отходилъ пароходъ, на которомъ Алгасовъ ѣхалъ въ Мессину, и съ невольной грустью сжалось сердце Алгасова при мысли, что никогда уже, можетъ-быть, не увидитъ онъ этихъ милыхъ береговъ... Онъ глядѣлъ вокругъ, стараясь наглядѣться на эту красоту и до боли жаль было ему разставаться съ нею... И пока совершенно не скрылся наконецъ изъ вида Неаполь и послѣднія скалы его залива, все время не переставалъ любоваться имъ Алгасовъ, сидя на палубѣ парохода и глядя назадъ, на исчезавшіе вдали берега, прощаясь съ ними и съ тоской вспоминая чудную, роскошную ихъ красоту. И даже досадно стало ему, что онъ увидитъ Сицилію послѣ Неаполя: такъ хотѣлось ему полюбить Сицилію, какъ любила ее Вѣра Григорьевна, но что же можетъ ему дать Сицилія послѣ видѣнныхъ уже имъ несравненныхъ красотъ Неаполя и его дивныхъ окрестностей? Ихъ повтореніе, правда, въ еще болѣе роскошномъ, по всей вѣроятности, видѣ, но все же только повтореніе...
Въ первый еще разъ приходилось Алгасову пускаться въ открытое море и весь вечеръ провелъ онъ на палубѣ, и даже ночью долго не сходилъ съ нея, все глядя на темныя волны и на виднѣвшіяся вдали неясныя очертанія Калабрійскихъ горъ. Онъ сидѣлъ, безъ конца наслаждаясь морской свѣжестью и тихой и теплой южной этой ночью. Необъятный, величавый просторъ окружалъ и всего охватывалъ его, и такъ легко дышалось и думалось тутъ, передъ мрачной этой далью."
Когда же онъ проснулся на слѣдующее утро -- Сицилія была уже въ виду. Рѣзко отличались покрытыя роскошной зеленью невысокія ея горы отъ пустынныхъ фіолетовыхъ скалъ Калабріи, отъ которой отдѣлялъ ее лишь неширокій проливъ -- Сцилла и Харибда Гомера, и внимательно, съ невольнымъ волненіемъ глядѣлъ Алгасовъ впередъ, на эти выступавшіе въ утреннемъ туманѣ красивые берега ея. И еще сильнѣе тутъ забоялся онъ, что послѣ Неаполя не сможетъ уже онъ полюбить Сициліи, а между тѣмъ въ ушахъ его, казалось, раздавались слова Вѣры Григорьевны, гово* рившей ему о Сициліи и о томъ, чтобы онъ посѣтилъ ее и полюбилъ этотъ островъ...
Дѣйствительно, если бы не въ Сицилію ѣхалъ Алгасовъ, вѣроятно, сбылись бы его предчувствія: Неаполь, увидѣнный раньше, опасный соперникъ для всякой другой страны, какъ бы хороша и живописна ни была она, но только не для Сициліи. Сицилія не боится соперниковъ. Она одна, другой Сициліи нѣтъ и не съ чѣмъ ея сравнивать: пусть будутъ страны лучше, роскошнѣе, живописнѣе, богаче Сициліи -- все равно, о ней, о чудной ея прелести, не дадутъ онѣ ни малѣйшаго понятія и слѣдовательно не могутъ ея затмить.
Сицилія хороша. Еще богаче и роскошнѣе, чѣмъ въ Неаполѣ, ея природа, еще выше и стройнѣе ея пальмы, еще обширнѣе безконечные апельсинные ея сады -- но въ этомъ нѣтъ ничего удивительнаго, ибо и лежитъ она южнѣе Неаполя, да и поюжнѣе Сициліи есть страны. Ея горы живописны, но и выше, поживописнѣе много есть горъ на свѣтѣ. Правда, виды ея обширны и необычайно разнообразны и красивы, зеленые и свѣжіе у синяго моря, и волнистые, словно въ разгарѣ адской бури мгновенно вдругъ застывшая поверхность океана, внутри острова, къ тому же расцвѣченные тамъ такими цвѣтами и красками, о разнообразіи и блескѣ которыхъ не только мы, жители сѣверныхъ равнинъ, но и сами даже Неаполитанцы врядъ ли могутъ составить себѣ хоть какое-нибудь понятіе: ярко-зеленыя поля -- и рядомъ бѣлыя мѣловыя долины и горы, далѣе нѣжная зелень миндальныхъ деревьевъ -- и желтоватыя розсыпи сѣры, скалы, то фіолетовыя, то черныя, то сѣрыя, то желтыя -- и надъ ними зеленая гряда лѣсовъ, дома, селенья и города, окруженные садами апельсиновъ, а подальше цѣлыя рощи сѣдыхъ оливокъ и за ними снова пашни, поля и луга -- и все это сливается, переливается, перемѣшивается, выше, ниже, темнѣе, свѣтлѣе, горы, то мягкія и пологія, то крутыя и скалистыя, одна выглядываетъ изъ-за другой, одна выше другой -- таковъ видъ, и видъ, обнимающій десятки верстъ во всѣ стороны, откуда-нибудь съ высотъ Кастро-Джіованни или Кальтанизетты.
А дальше, у Джирдженти, ко всему еще присоединяется синее море, надъ которымъ величественно возвышаются окруженныя роскошной зеленью желтыя, изъ мѣстнаго песчанника, колоннады древнихъ храмовъ, какъ бы нарочно тутъ уцѣлѣвшія, чтобы окончательно уже перенести путешественника за тридевять земель отъ всякаго сознанія дѣйствительности...
А на восточномъ берегу виды иные и носятъ другой характеръ; тутъ нѣтъ такого разнообразія цвѣтовъ и оттѣнковъ, но ярче здѣсь краски и богаче растительность: пологіе прибрежные холмы покрыты вѣковыми сосновыми лѣсами, а по самому берегу тянутся безконечные, сплошные апельсинные сады, и рѣзко отличается отъ синяго моря ихъ темно-зеленая, густая листва. Далеко, на многіе и многіе десятки верстъ виденъ этотъ берегъ, извилистый и открытый, и, какъ духъ Сициліи, гдѣ-то вдали, словно въ какомъ-то туманѣ, поднимается и паритъ надъ нимъ снѣговая, дымящаяся вершина Этны...
Но какъ ни хороши эти виды, и другихъ есть много красивыхъ видовъ на свѣтѣ, и не въ красотѣ еще ея горъ и долинъ главная сила и обаяніе Сициліи. Главное въ ней -- это необычайная какая-то миловидность и прелесть всего въ этой странѣ, и видовъ, и зданій, и горъ, и береговъ, и роскошныхъ, тѣнистыхъ садовъ, миловидность и прелесть, не поддающаяся описанію и одной только Сициліи присущая. Къ красотѣ, такъ щедро разлитой по всему острову, присоединяется еще что-то такое, что не только любуешься этими видами, но ими наслаждаешься, все забывая въ тихомъ восторгѣ наслажденья, какая-то чудная, полная сладкой истомы мягкость, какая-то меланхолическая поэтичность какая-то нѣга, манящая, чарующая и сладострастная, словно находишься въ таинственномъ восточномъ гаремѣ, въ благоухающемъ саду, передъ журчащимъ фонтаномъ, среди черноокихъ красавицъ Востока... Востокъ, его роскошь, поэзія, нѣга и лѣнь чувствуются всюду въ Сициліи, словно и доселѣ еще носится надъ ней духъ нѣкогда владѣвшихъ ею Арабовъ: недаромъ же такъ любилъ ее, предпочитая всей остальной своей Имперіи, ихъ ученикъ и поклонникъ и страстный поклонникъ красоты и красавицъ -- императоръ Фридрихъ II... Могутъ быть мѣста и виды красивѣе, величественнѣе, роскошнѣе Сициліанскихъ, но такихъ величественныхъ и вмѣстѣ привлекательныхъ и милыхъ, такихъ обширныхъ и полныхъ въ то же время волнующей и зовущей прелести, такихъ соединяющихъ въ себѣ высшую степень красоты съ высшей же степенью обаятельной миловидности, и это при всемъ блескѣ юга -- такихъ нѣтъ и не можетъ уже быть, и съ полнымъ правомъ можно сказать, что Сицилія хороша, какъ мечта о любимой женщинѣ въ весеннюю лунную ночь.