Вотъ причины простоты и законченности древней жизни, какъ понялъ ее Алгасовъ. Была одна общая, вполнѣ законченная и всѣми признанная религія, не возбуждавшая никакой религіозной розни, ни сектъ, ни расколовъ, ни даже богословскихъ споровъ о смыслѣ того или другого текста. Былъ одинъ общій пиръ, на которомъ присутствовали всѣ званые, всѣ признаваемые за настоящихъ полноправныхъ людей, объ остальныхъ же никто и не думалъ, какъ и мы не думаемъ о какихъ-нибудь лошадяхъ или быкахъ и о правахъ ихъ на счастье и наслажденіе жизнью. Пирующіе знали другъ друга, всѣ ихъ отношенія и другъ къ другу, и къ жизни были ясны и просты, ихъ взгляды на все незыблемо установлены и всѣми признаны за истинные -- и вотъ источникъ этой строго-законченной цивилизаціи, созданной всѣми и въ свою очередь обнимавшей всѣхъ. И пиршественную залу украшали, не жалѣя трудовъ и издержекъ и думая лишь о томъ, чтобы красотой и роскошью своей усугубляла она радости пирующихъ, ибо всѣ люди одинаково пользуются, любуются и наслаждаются ею, всѣ безъ исключенія, даже и тѣ, которымъ и не хватило почему-либо нѣкоторыхъ блюдъ.
Были ли дѣйствительно счастливы тогда люди? Вѣроятно -- нѣтъ, или по крайней мѣрѣ не всѣ, но за всѣми одинаково было признано право на счастье и наслажденіе жизнью и всѣмъ даны были право и способъ стремиться къ счастью и искать его, ибо всѣ они свободные люди, римскіе граждане, властители міра, поровну имъ всѣмъ принадлежащаго и существующаго исключительно только для нихъ. Для нихъ, для ихъ удовольствія и радостей присылала Сирія своихъ красавицъ-дѣвушекъ, Африка -- львовъ и слоновъ, Испанія -- золото и Сицилія -- хлѣбъ, а всѣ народы вмѣстѣ -- деньги и рабовъ. Для нихъ все, празднества и зрѣлища, побѣды и тріумфы и всѣ дивныя создавія геніальнѣйшихъ поэтовъ, ваятелей и зодчихъ, и много значило всеобщее это равенство въ правѣ всѣхъ на участье въ жизненномъ пирѣ, освобождая людей отъ всякихъ думъ, сомнѣній, заботъ и вопросовъ, упрощая и уравновѣшивая жизнь и всѣ ихъ отношенія къ людямъ и къ жизни.
А разъ прекрасна и полна безпечнаго веселья была сама не смущаемая никакими сомнѣніями жизнь, то слѣдовало создать ей и достойную ея обстановку, которая еще болѣе украшала и дополняла бы эту жизнь, плѣнительнѣе, изящнѣе и совершеннѣе дѣлая всѣ ея радости. И весь народъ участвовалъ въ созданіи этой обстановки, но не грубо-вульгарной, а аристократически-художественвой вышла она, ибо и самъ народъ-властитель міра состоялъ изъ однихъ лишь природныхъ аристократовъ.
Но чѣмъ же объяснить это совершенство и такую же законченность красоты всѣхъ созданій эпохи Возрожденія? Тогда не существовало уже исключительныхъ условій Римской жизни, но сами художники и окружавшіе ихъ князья и меценаты отдѣлили себя тогда въ особую касту и, инстинктивно слѣдуя традиціямъ Рима, только себя однихъ признали они за цвѣтъ человѣчества, только служеніе наукѣ, поэзіи и искусству за жизнь, и всѣ имъ повѣрили, и, отстранивъ такимъ образомъ отъ себя жизнь со всѣми ея треволненіями, окончательно замкнулись они въ очарованный кругъ совершенной красоты, понятой ими все-таки сообразно идеаламъ своего, католико-христіанскаго, а не классическаго міра -- и въ этомъ ихъ сила, это сдѣлало ихъ не жалкими подражателями, а самостоятельными творцами иной красоты, и это же привело ихъ въ единеніе съ народомъ, давъ имъ возможность вдохновляться его участьемъ ко всѣмъ ихъ трудамъ и созданіямъ. Это доставило имъ побѣду -- а побѣдителей не судятъ.
Вотъ что сказалъ Алгасову древній и средневѣковой Римъ, по крайней мѣрѣ такъ понялъ онъ его нѣмой отвѣтъ. Но какъ быть въ настоящемъ? Невозможно же во всей ея полнотѣ и силѣ возстановить жизнь древнихъ Римлянъ. Она отжила уже свое, да и мало уже теперь одного только желанія воскресить ее, хотя бы даже желаніе это овладѣло и всѣми пирующими. Слѣдовательно, блестящая удача древнихъ не можетъ служить намъ ни примѣромъ, ни урокомъ.
Какъ художники и поэты временъ Возрожденія, отвернуться отъ жизни и отъ всѣхъ ея вопросовъ и замкнуться въ кругу любимыхъ идеаловъ красоты... Но въ кругу какихъ идеаловъ замкнуться, гдѣ ихъ искать и во имя чего отвернуться отъ жизни?
Съ этимъ нерѣшеннымъ вопросомъ уѣхалъ Алгасовъ въ Неаполь, пробывъ въ Римѣ болѣе, чѣмъ онъ разсчитывалъ -- около мѣсяца.
XXI.
Въ Неаполь Алгасовъ пріѣхалъ рано утромъ, и югъ, настоящій югъ во всемъ блескѣ весны принялъ его здѣсь въ свои объятія. Словно волшебствомъ какимъ вдругъ смѣнилась картина -- такъ непохожа природа Неаполя на то, что наканунѣ еще вечеромъ видѣлъ Алгасовъ въ Римѣ. Даже и не вѣрилось, что въ одну ночь, въ семь какихъ-нибудь часовъ, можно перенестись въ столь отличную отъ средней даже Италіи страну -- и въ какую страну! Роскошную, чудную, сверкающую всей прелестью юга... Все дышетъ здѣсь югомъ и зноемъ; самое даже море ярче, кажется, блещетъ здѣсь и въ то же время, окруженныя ярко-зелеными берегами, такъ мягко ласкаютъ и нѣжатъ взоры его лазоревыя волны... Апельсинныя рощи здѣсь не красота уже слога, онѣ дѣйствительно существуютъ, душистыя и усыпанныя золотыми плодами, наполняя благоуханіемъ своимъ воздухъ; огромныя пальмы, высокія и стройныя, живописные растрепанные бананы, гигантскіе кактусы, южные цвѣты и плоды, все это привольно ростетъ подъ неаполитанскимъ солнцемъ, и главное -- всюду зелень, всюду тѣнь, всюду поражающая роскошь растительности и въ какомъ могучемъ развитіи являются здѣсь всѣ знакомые уже намъ гости Ломбардскихъ и Римскихъ садовъ! Даже и не узнаешь старыхъ знакомыхъ, такъ хороши они здѣсь, на свободѣ и дома...
А въ довершеніе всего -- живописная приморская страна. Усѣянный прелестными островами заливъ, двугорбый, вѣчно дымящійся, пустынный Везувій, зеленые прибрежные холмы -- отовсюду видна эта картина въ Неаполѣ, и какое богатое сочетаніе и какихъ яркихъ цвѣтовъ и оттѣнковъ представляетъ она! Сверкающее голубое море, всѣ оттѣнки зеленаго въ прибрежныхъ лѣсахъ и садахъ, бѣлые дома усѣявшихъ весь берегъ городовъ и деревень, фіолетовыя скалы Везувія и Капри -- и все облитое жгучими лучами южнаго солнца... Это не пустынные уже виды Средней Италіи, привлекающіе одной только чарующей мягкостью своей дали и своихъ очертаній, нѣтъ, равнины и горы Неаполя покрыты роскошной растительностью, вызванной солнцемъ и близостью моря. Съ той же мягкостью и граціей линій, онѣ соединяютъ всю прелесть богатой природы и дополняются могучей красотой сверкающаго южнаго моря, а необъятный просторъ всѣхъ неаполитанскихъ видовъ, гористыхъ и въ то же время открытыхъ, еще болѣе придаетъ имъ силы и рѣдкой красоты.