И такая тоска послышалась въ этихъ словахъ, что Сергѣй Игнатьевичъ не выдержалъ. Онъ всталъ, взъерошилъ свои и безъ того курчавые волосы и началъ ходить по комнатѣ.
-- Скажи, Саша, зачѣмъ ты пріѣхалъ? спросилъ онъ, "останавливаясь передъ Алгасовымъ.
-- Слушай, если хочешь, отвѣтилъ Алгасовъ и въ короткихъ словахъ разсказалъ своему другу все, что онъ пережилъ за послѣднее время. Онъ старался передать и сдѣлать понятной Костыгину всю ту жажду жизни, любви, счастья и наслажденій, которую вызвали въ немъ видъ чужого счастья и чужихъ наслажденій и вмѣстѣ тоскливая мысль о собственной кончающейся молодости.
-- Такъ, началъ Костыгинъ, внимательно выслушавъ своего друга. Значитъ, все, что ты началъ въ Веденяпинѣ, все это брошено?
-- Отчего же? Нѣтъ...
-- Не обманывай себя, Саша. Ты уже не вернешься въ Веденяпино.
-- Жить, можетъ-быть и да, можетъ-быть, жить и не стану тамъ, по крайней мѣрѣ эти вотъ годы... Но ѣздить туда...
-- Одно что-нибудь, или это дѣло, или нѣтъ. Если дѣло, такъ урывками дѣлать его нельзя.
-- Ты слишкомъ строгъ ко мнѣ, возразилъ Алгасовъ. Много я тамъ затѣялъ въ Веденяпинѣ. Что я тамъ дѣлалъ -- ты хорошо знаешь, я вѣдь обо всемъ писалъ тебѣ. Дѣятельность мою вызвала не какая-нибудь гнетущая, настоятельная потребность вотъ именно этого, сегодняшняго дня, и не минутнаго чего-нибудь, нѣтъ, прочныхъ и долговременныхъ, каковы бы ни были они, результатовъ жду я отъ начатаго мною дѣла, а потому и нечего мнѣ съ нимъ торопиться. Годомъ раньше, годомъ позже приведу я къ концу все мною начатое -- это не важно тамъ, гдѣ годами дѣлается дѣло вѣковое. И въ такомъ-то дѣлѣ, ради скорѣйшаго его окончанія, жертвовать собой, всей жизнью своей... Согласись, Сережа, вѣдь на это болѣе надо героизма, чѣмъ сколько даже имѣли его и всѣ прославленные историческіе герои вмѣстѣ!.. Такая жертва возможна только тамъ, гдѣ ясна и очевидна необходимость жертвы, гдѣ долгъ мой прямо указываетъ мнѣ, что я долженъ пожертвовать собой, именно этой жертвой и доставляя людямъ немедленный до. ступъ къ извѣстному, точно опредѣленному счастью, котораго они лишены сейчасъ. Но тогда тотъ же самый долгъ дастъ и силы для жертвы.
Сергѣй Игнатьевичъ продолжалъ молча ходить по комнатѣ.