-- Я вижу, опять началъ Алгасовъ, тебѣ смѣшно, что веселый вечеръ, общество молодой барыни, которая, можетъ-быть, и забыла даже теперь, что я и на свѣтѣ-то существую, да на минуту случайно встрѣченный мною живой и веселый 15-лѣтній ребенокъ, что такія мелочи заставили меня все бросить, все, чему еще годъ тому назадъ я такъ страстно и такъ искренно желалъ посвятить всю жизнь свою. Тебѣ смѣшно это, а я, Сережа, я, не краснѣя, сознаюсь въ этомъ. Да, годъ тому назадъ я думалъ, что я въ силахъ отдать свою жизнь на служеніе любимому дѣлу, которое только разсудокъ мой согласится признать небезполезнымъ. Но тогда я былъ какъ во снѣ, и мнѣ нравилось это забытье, и всѣми силами старался я усилить и продолжить его: оно давало мнѣ спокойствіе и отдыхъ, а я такъ нуждался и въ томъ, и въ другомъ. Видишь, и тогда не самое дѣло, а другія, побочныя вліянія дѣйствовали на меня. Но и самый даже сладкій сонъ, и его прерываетъ иногда легкій, еле слышный шорохъ... Такъ было и со мной. Да, не важная причина заставила меня проснуться, но тѣмъ хуже для того дѣла, которому я отдалъ всего себя, если и такой даже ничтожной причинѣ не могло оно представить противовѣса и отпора... Въ дѣлѣ своемъ почерпаетъ энергію и силы работникъ, и если дѣло не даетъ ему этихъ силъ -- нельзя въ этомъ укорять работника. Не правъ ты, Сережа, не брошу я начатаго, ибо я все-таки успѣлъ до извѣстной степени полюбить его, но жизни своей отдать ему я не могу, ибо само не даетъ оно мнѣ жизни взамѣнъ, а я не настолько еще старъ, чтобы обходиться безъ нея. Все начатое и было для меня всего лишь занятіемъ, пожалуй и любимымъ, но однимъ только занятіемъ, безъ чего-либо другого, болѣе существеннаго, не проживешь. Оно годится, чтобы наполнить все остающееся отъ жизни свободное время, и я вполнѣ сознаю, что и не могъ бы лучше, пріятнѣе и полезнѣе употребить этого свободнаго времени. Но этимъ все и кончается. Только въ романахъ, да и то лишь въ англійскихъ, въ русскихъ ты этого не встрѣтишь, добродѣтельные герои и героини довольны и счастливы одной заботой о "своихъ бѣдныхъ", и такъ, въ поцѣлуяхъ да въ шитьѣ одѣялъ для этихъ "своихъ бѣдныхъ" проводятъ они долгую, мирную и счастливую жизнь. Ну мы, русскіе, мы иначе созданы, что ди... Намъ однихъ только "своихъ бѣдныхъ" мало, еще чего-то хочется... И опять повторяю: филантропія премилое занятіе, но дѣломъ она тогда только и можетъ стать, когда вся любовь моя, вся моя душа принадлежитъ моимъ страдающимъ братьямъ, ну а это имъ отдать не въ моей уже власти... Во мнѣ слишкомъ сильно чувство личной жизни, и не виноватъ я, что филантропія не дала мнѣ этой жизни. Богъ мнѣ свидѣтель, я все сдѣлалъ, чтобы найти эту жизнь въ томъ, чему я отдавалъ свои силы, да ты вѣдь анаешь меня и повѣришь мнѣ, что если бы дѣло мое давало мнѣ жизнь и счастье -- никогда не разстался бы я съ нимъ. Не труда и не лишеній боюсь вѣдь я...
-- Но вѣришь же ты хоть въ то, наконецъ, что ты приносилъ въ Веденяпинѣ пользу?
-- Вѣрю, т. е. во всякомъ случаѣ вреда не приносилъ. Но что изъ этого? Въ меньшей мѣрѣ, но я буду приносить ее попрежнему, болѣе медленно, но сдѣлаю тоже самое. Собой же жертвовать -- силъ больше нѣтъ, Сережа, да если бы и остался я въ Веденяпинѣ, ничему не помогло бы это, вѣдь не самое же присутствіе моей особы на извѣстномъ градусѣ широты и долготы нужно для дѣла...
-- Чего же ты хочешь, наконецъ?
-- Все того же, Сережа, все того же: жизни.
-- И попрежнему не знаешь, гдѣ и въ чемъ искать ея?
-- Попрежнему... Нѣтъ, хуже теперь: тогда хоть вѣра была...
-- А теперь и вѣры нѣтъ?
-- Это бы ужъ слишкомъ... Нѣтъ, есть еще вѣра, только поколебалась она...
-- Это все равно. Вѣра, которая начала колебаться, уже не вѣра. Но хоть это-то по крайней мѣрѣ ты знаешь, зачѣмъ ты сюда отъявился?