-- Куда же больше? Жить хочется, хоть какъ-нибудь да жить...
-- И смѣшно глядѣть на тебя, Саша, и жаль тебя, повѣришь ли, сердце надрывается, глядя на тебя...
-- А что смѣшного?
-- Всѣ твои порывы, мечты, идеалы, продолжалъ Костыгинъ, все, къ чему ты стремился, и особенно какъ сравнишь высоту и чистоту этихъ идеаловъ съ твоимъ настоящимъ, безпомощнымъ и жалкимъ положеніемъ!..
-- И все-таки нѣтъ и не можетъ быть иныхъ идеаловъ, ни цѣлей, энергично вдругъ заговорилъ Алгасовъ, вскакивая съ дивана. Быть-можетъ, я слишкомъ многаго прошу отъ жизни, или, вѣрнѣе, слишкомъ пристально вглядываюсь въ вещи и вижу въ нцхъ то, чего другіе не замѣчаютъ и не видятъ, это какое-то проклятіе, тяготѣющее надо мной... Но смотрѣть на жизнь можно только съ высоты моихъ идеаловъ, и нельзя иначе понимать жизни, какъ въ жизни, какъ въ счастьи, какъ въ безграничномъ наслажденіи каждаго своей личной жизнью и каждымъ мгновеніемъ этой жизни. Нѣтъ и не можетъ быть иныхъ идеаловъ, и да не смущаются люди никакими гражданскими яко-бы ихъ обязанностями: въ жизни, освѣщенной тѣмъ идеаломъ, въ который я вѣрю, тамъ обязанности эти не должны и никогда не будутъ мѣшать личной жизни человѣка, не только что совсѣмъ отнимать у него это драгоцѣннѣйшее его достояніе -- его личную жизнь...
-- Вотъ въ этомъ и всегдашняя твоя ошибка, Саша, оживленно возразилъ ему Костыгинъ. Ты слишкомъ уже иного придаешь значенія личной жизни, тогда какъ не для себя лишь одного, но и для другихъ, и даже прежде всего для другихъ, долженъ жить человѣкъ, тогда только и будетъ онъ счастливъ.
-- Послушай, не можетъ человѣкъ не жить для другихъ, невозможно, немыслимо это, ни одинъ самый узкій, ограниченный эгоистъ не можетъ обойтись безъ того, чтобы не сдѣлать чего-нибудь и для другихъ. Дѣло не въ томъ и не въ этомъ жизнь. Повѣрь, и безъ всякихъ вашихъ проповѣдей всегда станутъ люди помогать и дѣлать все добро своимъ ближнимъ, какое только могутъ имъ сдѣлать, ибо это въ природѣ человѣка и даетъ ему радость, но пусть они дѣлаютъ его свободно, по влеченію сердца, не насилуя и не принуждая себя къ этому и не въ ущербъ себѣ и своему счастью. Человѣкъ живетъ и долженъ жить и трудиться для истины, т. е. для счастья, во-первыхъ для счастья своего, и потомъ для счастья всеобщаго. Для своего -- ибо одинъ только лично счастливый человѣкъ и можетъ работать для счастья своихъ ближнихъ и всего человѣчества, а для всеобщаго -- ибо въ немъ истина, такъ какъ оно есть синонимъ царства мира и любви на землѣ. Человѣкъ лично несчастный, недовольный своей жизнью и всей дутой желающій чего-то другого, сколько ни принуждалъ бы онъ себя, вмѣсто того, чтобы искать своего личнаго счастья, къ дѣятельности на пользу общую, ею заглушая свое недовольство жизнью -- и все-таки останется онъ самымъ безполезнымъ для человѣчества его членомъ, ибо никогда ничего не сдѣлаетъ онъ для истины, и несравненно полезнѣе его всегда будетъ всякій, хотя бы и праздный, но лично счастливый, дѣйствительно довольный своей жизнью человѣкъ. Человѣкъ, дающій другимъ минуты высокаго наслажденія и восторга, минуты искренняго веселья или даже хотя бы и просто пріятныя минуты -- такой человѣкъ несравненно болѣе всякаго дѣятеля "по неволѣ" дѣлаетъ для истины, для человѣчества, ибо работой своей онъ уясняетъ въ его сознаніи идеалъ счастья и такимъ образомъ посильно приближаетъ человѣчество къ счастью, т. е. къ истинѣ, къ царству мира и любви... Вотъ по моему и рѣшеніе знаменитой тяжбы между Аполлономъ Бельведерскимъ и печнымъ горшкомъ, и между Шекспиромъ и сапогами...
-- Саша, но взгляни на себя! печально перебилъ его Костыгинъ.
-- Что я, что моя жизнь, жизнь одного отдѣльнаго человѣка, передъ истиной жизни?
И оба замолчали.