-- Это невозможно, это утопія, заговорилъ Костыгинъ.

-- Тебѣ кажется? началъ Алгасовъ тихо, почти шопотомъ, снова садясь на диванъ. Но гдѣ же искать иного идеала? Сережа, обрати вниманіе на современную нашу литературу и на ея идеалы, и послушай, что я скажу тебѣ. Сколько уже усилій потрачено за всѣ вѣка сознательной жизни человѣчества именно на это самое отъисканіе идеала счастья и жизни! Такъ много усилій, что рѣдко уже берется теперь за это первостепенный талантъ, которому яснѣе, чѣмъ уму болѣе обыденному, видна вся безплодность этихъ усилій. Но какъ бы то ни было, а думали же люди о жизни, о ея назначеніи и цѣли, и думы ихъ интересны для насъ, и даже тѣмъ интереснѣе, чѣмъ болѣе видна обыденность думавшаго ума, ибо тѣмъ ближе думы его къ вамъ, людямъ толпы, и тѣмъ ярче выражаютъ ваши собственные идеалы и представленія объ идеальной жизни. Сильный талантъ, очевидно, создастъ если и утопію, несбыточный идеалъ, то по крайней хоть мѣрѣ дѣйствительный уже идеалъ счастья и жизни, идеалу величественный, захватывающій духъ и волнующій насъ, а человѣкъ толпы, которому не подъ силу орлиный полетъ генія, оцъ невольно старается держаться земли, въ его идеалахъ все, повидимому, осуществимо и возможно, все основано на прочномъ, казалось бы, фундаментѣ добра и долга -- и посмотри, какъ жалки и далеки отъ счастья эти идеалы, какъ жалко и пусто все, до чего смогли додуматься обыденные умы, и отдѣльно взятые, и всѣ вмѣстѣ, т. е. толпа. Прочти десятка два романовъ гдѣ-нибудь въ Д ѣ л ѣ или Отечественныхъ Запискахъ и подумай, въ какую жалкую пародію на жизнь силятся обратить нашу жизнь эти обыденные искатели идеаловъ! Да вотъ, напр., романъ, который я недавно читалъ. Положеніе такое: герой -- неземное созданіе, сосудъ всѣхъ совершенствъ и добродѣтелей, уменъ, трудолюбивъ, честенъ, благороденъ, образованъ, либераленъ, ну и все пр. Досталось ему въ наслѣдство отъ матери небольшое имѣньице, но, какъ и надлежитъ герою, отъ идеальнаго либерализма онъ не знаетъ цѣны ничему рѣшительно, ни даже и такой легко оцѣняемой вещи, какъ земля, и за безцѣнокъ продаетъ это имѣнье какому-то плуту. Оно положимъ, онъ герой, возвышенный либералъ, но ужъ, по моему, давать себя надувать -- это глупо даже и для героя либеральнаго романа. Впрочемъ, такъ какъ романъ написала женщина, то это понятно. Совершивши сей достославный подвигъ, герой получаетъ мѣсто какого-то земскаго техника. Зачѣмъ понадобился земству техникъ, и на какія шальныя деньги его наняли -- это уже тайна автора. Но все равно. Мосты какіе-то все строилъ онъ этому земству; у насъ, въ Сараяхъ, Фельтягинъ -- помнишь Фельтягина? Впрочемъ тогда, при отцѣ, онъ былъ еще просто Гаврюшка, а теперь Гаврилъ Фокичъ, членъ управы, tiers état и джентльменъ -- ну-съ, такъ этотъ вотъ самый ci-devant Гаврюшка чинитъ и строитъ эти мосты за первый сортъ, и дешево, и сердито, навѣрное уже лучше всякаго техника. Но дѣло не въ томъ. Итакъ, служитъ герой нашъ земскимъ техникомъ и въ промежутокъ между постройкой моста и починкой гати урвалъ какъ-то свободную минутку и влюбился, да вѣдь какъ ещевлюбился-то! До зарѣза. Впрочемъ, на его мѣстѣ я я сдѣлалъ бы то же самое, ибо дѣвица была прекрасна, какъ ангелъ, умна, какъ бѣсъ, и вдобавокъ богата. Послѣ разныхъ романическихъ перипетій, наконецъ, сочетались они законнымъ бракомъ. Будь это плохой англійскій романъ, оба, и мужъ, и жена, завели бы себѣ "своихъ бѣдныхъ" и шили бы имъ теплыя одѣяла къ зимѣ. Куда только дѣваютъ всѣ эти одѣяла британскіе бѣдные? Пропиваютъ, что ли? Кажется, одѣяло -- вещь прочная, надолго. Но такъ какъ это плохой русскій романъ, т. е. сортомъ все-таки повыше, то герой дѣлаетъ героинѣ декларацію, что, хотя она и богата, но должность земскаго техника такая идеальная должность и постройка мостовъ такое идеальное дѣло, что ни даже за всѣ Ротшильдовскіе милліоны не откажется онъ, герой, отъ этого дѣла, и до гроба или пока въ шею не выгонятъ, все будетъ строить и чинить мосты. Героиня растрогана, послѣ деклараціи еще въ сто разъ больше начинаетъ любить героя и, чтобы не отстать отъ него, принимается крестьянскихъ ребятишекъ учить, да за всѣ полевыя работы двойныя цѣны платить. И жили они послѣ того весь свой вѣкъ въ любви и согласіи.

-- И безъ тебя я знаю, что глупыхъ романовъ пишется много. Къ чему разсказалъ ты мнѣ всю эту чепуху?

-- Дѣло въ томъ, что романъ этотъ, какъ двѣ капли воды, похожъ и на всѣ остальные романы, стремящіеся къ разрѣшенію вопросовъ о жизни и ея цѣляхъ, и если онъ глупъ, то главнымъ образомъ виной тому эти самые проклятые вопросы, поддающіеся только подобнымъ глупымъ рѣшеніямъ. Вспомни, самъ вѣдь Гоголь изнемогъ и палъ душою отъ попытокъ разрѣшить ихъ умнѣе... А разсказалъ я тебѣ это вотъ къ чему. Не правда ли, созданный въ этомъ романѣ идеалъ, всѣ назовутъ его свѣтлымъ и честнымъ, достойнымъ подражанія?

-- А ты назовешь его безчестнымъ?

- -- Я назову его глубоко безотраднымъ; и если бы всѣ вдумались въ него, всѣ согласились бы со мною. Сережа, ты называешь утопіями мои мечты о счастьи всеобщемъ, о Счастьи, какъ цѣли, и даже, вѣрнѣе, какъ жизни безъ исключенія каждаго изъ насъ. И пожалуй, ты правъ, если не заглядывать за предѣлы XIX вѣка, но нельзя жить, Сережа, не вѣря въ осуществленье моей мечТы. А тотъ идеалъ -- онъ прямо безнадеженъ. Счастливыми можно всѣхъ вообразить, но нельзя вообразить всѣхъ земскими техниками. Признаешь ты мой идеалъ -- и онъ дастъ тебѣ по крайней мѣрѣ вѣру, дастъ желаніе работать, чтобы хотя на шагъ одинъ приблизиться къ нему и приблизить къ нему человѣчество, а тотъ идеалъ -- онъ лишь заставитъ тебя безсильно опустить руки, разъ ты не одинъ изъ званыхъ. Мой *идеалъ ведетъ къ любви, а этотъ къ борьбѣ, ибо немыслимъ онъ безъ борьбы: гдѣ есть званые, тамъ есть и борьба изъ-за того, чтобы попасть въ ихъ число. Мой идеалъ напротивъ, въ немъ и мѣста нѣтъ борьбѣ человѣка съ человѣкомъ, ибо, разъ есть хотя одинъ, лишенный жизни и счастья, въ личномъ интересѣ всѣхъ все уступить ему и сдѣлать все возможное для его счастья. Счастье же и каждаго отдѣльнаго человѣка, и тѣмъ болѣе всего человѣчества вмѣстѣ, оно въ любви, а не въ борьбѣ, а если и въ борьбѣ, то въ борьбѣ со зломъ, а не съ ближними своими изъ-за мѣста земскаго техника. И ихъ идеалы счастья и жизни, идеалы людей, преклоняющихся передъ однѣми только гражданскими обязанностями и видящихъ жизнь исключительно лишь въ исполненіи этихъ обязанностей -- они всѣ таковы; они ходульны и фальшивы, и именно потому, что это ложный путь, и не этимъ путемъ придутъ люди къ истинѣ, т. е. къ счастью полному и всеобщему, къ царству счастья и любви на землѣ. Положимъ, земскій техникъ, это уже нѣчто необычайное, но романъ писала вѣдь женщина, похвально, что и до этого-то додумалась она. Идеальный докторъ, идеальный земецъ, идеальный ученый, или, для большей легкости -- идеальный писатель, профессоръ, художникъ, музыкантъ, вотъ и все", до чего додумались обыденные люди, какъ до идеала счастья и жизни.

-- Что же будетъ дальше?

-- Дальше будетъ то, что всѣ идеалы эти, какъ ни хороши они -- но никого и ничему они не научили и оказались совершенно безполезными и непримѣнимыми къ жизни, и именно вслѣдствіе этой своей исключительности: они не охватываютъ всѣхъ и потому не только не ободряютъ меня въ жизни, но напротивъ, убиваютъ у меня и послѣднія мои силы. Помнишь, Сережа, какъ увлекались мы въ юности романами Жоржа-Занда, какъ жадно, не отрываясь отъ книги, по цѣлымъ ночамъ читали мы ихъ, какъ всецѣло завладѣвали они нами? Въ жизни мы за ними не пошли, да и нельзя идти за ними: все это чудныя грёзы, прекрасныя, обольстительныя мечты -- но и только. Теперь мы ясно это видимъ, а до сихъ поръ вѣдь, какъ вспомнишь о нѣкоторыхъ мѣстахъ у нея, и сейчасъ такъ и рвется къ ней душа... А отчего? Оттого, что, дѣйствительно, она рисуетъ обольстительную картину роскошнаго пира, но все уже человѣчество призвано на этотъ пиръ... Незваныхъ нѣтъ, и поневолѣ любишь эту грёзу, поневолѣ вѣришь ей, и хочется ей вѣрить... А вотъ Чернышевскій ничего не пожалѣлъ для самой научно-комфортабельной, самой реально-роскошной и вполнѣ въ то же время осуществимой обстановки жизни своихъ будущихъ людей, а впечатлѣнія того нѣтъ... Послѣдній сонъ Вѣры Павловны дивно хорошъ, имъ любуешься, какъ красивымъ балетомъ, но не любишь его, а эти простыя слова маркиза, его завѣщаніе Эмилю и Жильбертѣ 2) -- они душой завладѣваютъ и невольно заставляютъ вѣрить. И знаешь почему? У Чернышевскаго все это превосходно придумано -- жить въ роскошномъ дворцѣ, жать машинами въ обществѣ хорошенькихъ разодѣтыхъ женщинъ, въ тѣни движущагося паланкина и чуть ли даже не съ освѣжающими брызгами душистаго фонтана -- все это такъ хорошо, что хоть сейчасъ готовъ я надѣть фракъ и свѣтлыя перчатки и вмѣсто бала отправиться на подобное жнитво... Но только желалъ бы я знать, съ какими хорошенькими женщинами и подъ какимъ паланкиномъ будутъ работать тѣ несчастные, которые осуждены добывать желѣзо для машинъ и отливать на заводахъ эти машины и чугунныя части будущихъ дворцовъ? Объ этой картинѣ Чернышевскій благоразумно умолчалъ. Но ужъ если любить роскошь, Сережа, если ужъ къ ней стремиться и въ ней видѣть идеалъ -- такъ уже роскошь Рима и его императоровъ, другой я не понимаю и не надо мнѣ... Что-нибудь одно... Вотъ видишь, объ этомъ-то и началъ я говорить. Нельзя любить самаго реально-возможнаго, самаго осуществимаго на дѣлѣ идеала, разъ нѣтъ въ немъ элемента всеобщности. Идеальный докторъ, идеальный земецъ и т. д.-- все это единицы. Цензура не даетъ идти дальше, а то мы увидѣли бы, пожалуй, и идеальнаго земскаго соціалиста, или что-нибудь въ этомъ родѣ. И то сказать: если есть земскіе техники, отчего не быть и земскимъ соціалистамъ?

-- Ты слишкомъ увлекаешься, Саша, это твое всегдашнее несчастье. Грёзы Жоржа-Занда хороши, но совершенно вѣдь несбыточны... Всеобщаго. счастья нѣтъ, жизнь не показываетъ его намъ, и никогда не видали и не знали его люди. О немъ можно только мечтать, его мѣсто въ дѣтскихъ сказкахъ, и понятно, что наши трезвые писатели вмѣсто этихъ несбыточныхъ грёзъ рисуютъ намъ портреты лучшихъ людей изъ нашей среды. Мы зовемъ эти портреты идеалами, но вольно же намъ такъ звать и понимать ихъ...

-- А какъ портреты они не нужны. Скажи, какая въ нихъ надобность?