Трудно описать ту злобу, которая забушевала тутъ въ сердцѣ Куськина... Даже и обиды не почувствовалъ онъ, такъ овладѣла имъ неистовая злоба. Всѣми силами души своей возненавидѣлъ онъ Алгасова; онъ готовъ былъ избить, растерзать его, и не задумываясь, далъ бы онъ отсѣчь себѣ правую руку, лишь бы только имѣть возможность за все отомстить ему, да хорошенько, почувствительнѣе... А что можетъ онъ ему сдѣлать? Тутъ узналъ онъ и обратную сторону лестнаго начальствованія надъ подчиненнымъ, который во много разъ независимѣе и сильнѣе своего начальника. Какъ ни злился онъ, какъ ни готовъ былъ уничтожить Алгасова -- но онъ былъ совершенно безсиленъ противъ него, ни хорошаго, ни дурного, ни наградить, ни наказать его, ничего не могъ онъ ему сдѣлать. Недавно еще, желая сдѣлать удовольствіе Алгасову, онъ предложилъ ему представить его къ ордену. Алгасовъ разсыпался въ благодарностяхъ, но поспѣшилъ отказаться отъ этой чести, нисколько не скрывая, что не себя считаетъ онъ недостойнымъ Станислава, а совсѣмъ наоборотъ, и высказавъ это въ такихъ выраженіяхъ, что даже и Куськина покоробило отъ нихъ... Куськинъ помнилъ это и весь даже вспыхнулъ теперь, вспомнивъ презрительный отказъ Алгасова. Что же можетъ онъ сдѣлать Алгасову? Не награждать, обходить его по службѣ -- такъ вѣдь Алгасовъ вотъ и не нуждается въ наградахъ. Выгнать его -- такъ, во-первыхъ, какое же это наказаніе для человѣка, нисколько и не нуждающагося въ службѣ, а во-вторыхъ, какъ это сдѣлать, и особенно ввиду недавняго еще лестнаго о немъ отзыва самого попечителя? Придраться къ чему-нибудь -- такъ рѣшительно не къ чему, Куськинъ хорошо это понималъ, какъ ни ослѣпляла его злоба. Мѣшать ему, всячески тормазить его дѣятельность, нарочно портить все, имъ сдѣланное, закрывать школы, съ которыми онъ такъ возится -- все это прекрасно, но опять-таки проклятый этотъ отзывъ его превосходительства... И къ тому же, Алгасовъ встрѣчается съ попечителемъ, какъ равный, можетъ съ нимъ говорить, когда и гдѣ угодно, хорошо знакомъ съ губернаторомъ... Еще, чего добраго, себѣ только напортишь, а не ему... И оставалось одно -- затаить въ себѣ свою злобу и скрыть ее, ибо выказывать -- это было бы хуже: Алгасовъ и вниманія, разумѣется, не обратилъ бы на проявленія начальническаго гнѣва, еще поднялъ бы, пожалуй, на смѣхъ...
Понятно, Куськинъ тотчасъ же прекратилъ свои ухаживанья за Алгасовымъ и сталъ держать себя холодно и важно, по-начальнически -- но это было такъ немного... Дѣйствительно, Алгасовъ и ухомъ не повелъ, лишившись начальническаго благоволенія, да и не замѣтилъ даже этого. "Что бы такое сдѣлать ему?" день и ночь все думалъ бѣдный Куськинъ, "чѣмъ бы допечь его?" И вдругъ сжалилась надъ нимъ судьба, явилась возможность сдѣлать Алгасову чувствительную непріятность, а можетъ-быть, и покрупнѣе даже что-нибудь простой непріятности...
Въ одной школѣ былъ учитель, пылкій юноша, только что недавно поступившій на службу. Онъ былъ молодъ, горячъ, гордъ, честенъ, и сознаніе абсолютной своей нравственной чистоты помогало ему еще болѣе прямо и смѣло держать себя со всѣми. На бѣду его, первымъ начальникомъ, съ которымъ онъ пришелъ въ столкновеніе, былъ Алгасовъ.
Воспитанный въ строго-дворянской средѣ, до мозга костей проникнутый дворянскими предразсудками и понятіями, болѣе всего гордившійся внесеннымъ въ Бархатную книгу семисотлѣтнимъ своимъ дворянствомъ -- въ душѣ Алгасовъ за дворянами и признавалъ только право на гордость, прямоту и чувство собственнаго достоинства, въ этомъ отношеніи дѣлая исключеніе въ пользу одного лишь развѣ образованія, нѣсколько еще уравнивавшаго людей въ его глазахъ. Но въ людяхъ, принадлежащихъ къ низшимъ сословіямъ -- учитель былъ сынъ пономаря -- проявленію въ нихъ этихъ несвойственныхъ ихъ званію, чисто-дворянскихъ, по убѣжденію Алгасова, качествъ, этому Алгасовъ далеко не сочувствовалъ и вовсе не желалъ встрѣчаться съ подобными явленіями; когда же приводила его жизнь въ столкновеніе съ ними -- много силы воли требовалось ему, чтобы заставить себя безпристрастно отнестись къ этимъ людямъ, забывая все, что лично было ему въ нихъ непріятнаго. Такъ было въ Веденяпинѣ съ Фельтягинымъ, котораго Алгасовъ вызвалъ къ общественной дѣятельности, къ которому всегда обращался за совѣтами и свѣдѣніями, но котораго онъ избѣгалъ до того, что, боясь съ нимъ встрѣтиться, никогда не ходилъ въ ту сторону, гдѣ жилъ Фельтягинъ, и которому никогда и ни за что не подалъ бы руки. Такъ было и съ этимъ учителемъ. Сразу понявъ, въ чемъ дѣло, Алгасовъ сдержался и лишь удвоилъ свои требованія отъ смѣлаго учителя. Но честный и усердный юноша, хорошо подготовленный къ дѣлу и страстно его любившій, онъ вполнѣ удовлбтворялъ самымъ взыскательнымъ требованіямъ. Алгасовъ поблагодарилъ его за усердную и полезную дѣятельность и, совершенно успокоившись на его счетъ, чтобы не встрѣчаться съ нимъ, пересталъ бывать въ его школѣ. Еще болѣе смѣлости придало юношѣ такое отношеніе къ нему начальника и нерѣдко приходилось Алгасову защищать его отъ тѣхъ, которые менѣе снисходительно переносили независимость и рѣзкую прямоту молодого учителя.
А поведеніе учителя многимъ не нравилось и многихъ возстановило противъ него. Къ сожалѣнію, не одинъ только Алгасовъ желалъ не видѣть въ маленькихъ людяхъ ничего, кромѣ усердія да раболѣпной покорности, а въ то смутное время, когда общество почти сплошь раздѣлилось на подозрѣвающихъ и подозрѣваемыхъ, не трудно было тогда прямоту и гордую независимость учителя отождествить съ непризнаніемъ властей и отнести къ его сочувствію крайнимъ взглядамъ соціалистовъ, если и не къ принадлежности къ этой партіи. Подозрѣнія подобнаго рода и возникали уже, и даже высказывались, и если бы не Алгасовъ -- плохо пришлось бы несчастному юношѣ. Даже и Алгасову въ первую минуту пришла въ голову та же самая мысль, но онъ скоро же убѣдился, что имѣетъ дѣло съ юнымъ лишь рыцаремъ добра и правды, котораго жизнь не успѣла еще столкнуть съ недосягаемыхъ высотъ идеала и мечтательныхъ фантазій. Горячая защита Алгасова спасла юношу, но мало кого убѣдила и не разсѣяла возникшихъ подозрѣній. Она сдѣлала только то, что учитель сталъ считаться особеннымъ его фаворитомъ, нашлись даже и такіе, которые фаворитизмъ этотъ объясняли красотой сестры учителя, дѣйствительно прехорошенькой дѣвочки лѣтъ 15, ради которой и защищаетъ будто бы Алгасовъ ея нигилиста-брата. Въ такомъ-то именно видѣ какимъ-то образомъ и дошли эти слухи до Куськина.
Нечего и говорить, какъ обрадовался имъ Куськинъ! Разумѣется, ни на минуту и не подумалъ онъ усомниться въ ихъ достовѣрности, для него все тутъ было святая правда. Онъ зналъ, какъ дорожитъ Алгасовъ составомъ своихъ учителей, подобрать который ему стоило такихъ трудовъ -- и вдругъ приказать ему уволить самаго любимаго изъ нихъ, и это ужъ какой щелчокъ гордому баричу... А если къ тому же обличить еще его и раскрыть тѣ низкія побужденія, которыя заставляли его держать на службѣ человѣка, по своему образу мыслей вреднаго не только что въ народной школѣ, но даже и вообще въ Россіи?.. Но и это еще не все, можетъ-быть, и самого же Алгасова удастся припутать къ соціалистамъ... Это уже почище простого обличенія въ какомъ-нибудь распутствѣ...
И Куськинъ улыбался и сіялъ, расхаживая по комнатѣ и наслаждаясь своей будущей местью.
На другой же день пригласилъ онъ къ себѣ Алгасова и, весь замирая отъ радости, но стараясь казаться спокойнымъ, спросилъ его:
-- Александръ Семеновичъ, вы ничего не слыхали о Свищевскомъ учителѣ?
-- Прекрасный учитель, одинъ изъ лучшихъ, отвѣтилъ Алгасовъ.