-- Прошу васъ подчиняться моимъ распоряженіямъ, а не критиковать ихъ, кричалъ окончательно взбѣшенный Куськинъ. Въ вашей оцѣнкѣ я, къ счастью, не нуждаюсь. А толковать объ этомъ франтѣ нечего, дѣло сдѣлано и передѣлывать его я не стану. Пусть вашъ фаворитъ и поголодаетъ немного, такимъ, какъ онъ, это полезно...
-- Положимъ, этого не будетъ, спокойно сказалъ Алгасовъ и написалъ нѣсколько словъ на своей визитной карточкѣ. Вотъ вамъ, громко продолжалъ онъ, подавая ее учителю, адресъ моей конторы, откуда вы будете получать ваше прежнее содержаніе все время, пока вы останетесь безъ мѣста. А теперь идите, молодой человѣкъ, здѣсь вамъ нечего дѣлать, ибо порядочные люди здѣсь не нужны, а я надѣюсь, что вы и впредь всегда останетесь порядочнымъ человѣкомъ.
И подавъ учителю руку, онъ проводилъ его до двери.
Куськинъ весь позеленѣлъ отъ злобы.
-- Что же, прошипѣлъ онъ, всякое удовольствіе должно оплачиваться, это въ порядкѣ вещей... Положимъ, иные и стараются взваливать эти издержки на казну, но...
Но Алгасовъ, ничего, къ счастью, не знавшій о ходившихъ про него и сестру учителя сплетняхъ, онъ съ недоумѣніемъ взглянулъ на Куськина, не понимая его намека, и, взявъ стулъ, сѣлъ противъ своего начальника.
-- Помпей Ѳомичъ, началъ онъ, я долженъ вамъ сказать, что если и впредь будете вы вмѣшиваться въ мои распоряженія -- я вынужденъ буду оставить службу. Я служу не для выслуги и не изъ-за жалованья, какъ другіе, а для дѣла, за успѣхъ котораго отвѣчаю, дѣлать же его я не могу, разъ мнѣ будутъ мѣшать. Быть вашимъ курьеромъ, вы сами понимаете -- совсѣмъ не интересно...
-- Право, не я виноватъ, что я вашъ начальникъ, а не вы -- мой, отвѣтилъ Куськинъ. Съ вашей претензіей обращайтесь уже къ тѣмъ, которые не оцѣнили вашихъ необыкновенныхъ способностей. Плясать по вашей дудкѣ я не намѣренъ и не стану, а васъ съумѣю заставить слушаться, въ этомъ уже будьте благонадежны! На службѣ же я васъ не держу, и повѣрьте -- плакать о васъ не стану...
Не говоря ни слова, Алгасовъ взялъ лежавшій на столѣ листъ бумаги, написалъ прошеніе объ отставкѣ, подалъ его Куськину и, молча поклонившись своему начальнику, вышелъ изъ комнаты.
Радостный вздохъ вырвался у него, когда онъ выходилъ отъ Куськина: снова почувствовалъ онъ себя свободнымъ и избавленнымъ отъ посторонняго, самимъ собою навязаннаго себѣ дѣла. И свободѣ своей тутъ радовался онъ, и тому, главнымъ образомъ, что не собственной своей слабости, а неодолимой внѣшней силѣ обязанъ онъ этой свободой... Таковы были его ощущенія въ самую первую минуту послѣ подачи въ отставку, но тотчасъ же спохватился онъ: сдѣлалось это скорѣе машинально, чѣмъ сознательно, но на иную дорогу направилъ онъ свои мысли, и сталъ уже думать на тему, что вотъ онъ лишается любимой и полезной дѣятельности... что люди интриги всегда и вездѣ оттираютъ людей дѣла... Но что, по крайней мѣрѣ, ему остается сознаніе до конца выполненнаго долга. На этомъ онъ успокоился.