-- Правда. Но зато мы радостнѣе встрѣчаемся на другой день. Къ чему ослаблять впечатлѣніе встрѣчи письмами? Я тѣмъ не менѣе люблю получать ваши письма,-- ласково прибавилъ онъ.-- Ваше перо такое краснорѣчивое.
-- Я гораздо больше смѣю высказать перомъ, нежели словами,-- отвѣчала она.
Сегодняшнее письмо ея было въ болѣе серьезномъ тонѣ.
"Я провела весь день въ Финчли -- очень томительный день. Я думаю, что конецъ близокъ... по крайней мѣрѣ, доктора сказали мнѣ, что ему не долго жить. Я не могу сказать, чтобы боялась его смерти, такъ какъ съ нею начнется для меня новая жизнь и исполнятся завѣтныя мечты моего дѣвичества, и однако умъ мой полонъ тревоги, когда я думаю о немъ и о васъ, и о томъ, какова была моя жизнь въ послѣдніе три года. Я не думаю, чтобы не исполнила какой-либо обязанности относительно его. Я знаю, что никогда не досаждала ему, повиновалась его желаніямъ въ нашемъ образѣ жизни я никогда не жаловалась на общество скучныхъ людей, которыхъ онъ приглашалъ къ намъ въ гости. Еслибы онъ потребовалъ, чтобы я прекратила съ вами знакомство, я бы исполнила его желаніе. Я всегда его слушалась. Но онъ любилъ ваше общество и не чувствовалъ къ вамъ ни капли ревности, хотя зналъ, что вы для меня дороже простого знакомаго. Я исполнила свой долгъ, Джерардъ, и однако чувствую себя униженной этими тремя годами замужней жизни. Я была продана, точно невольница на рынкѣ, и хотя теперь такія сдѣлки -- обычное дѣло и всѣ ихъ одобряютъ, но женщина, согласившаяся на такую сдѣлку, не можетъ гордиться собой. Это испытаніе близится къ концу и вы должны, Джерардъ, помочь мнѣ забыть его. Вы должны вернуть мнѣ дѣвичество. Вы это можете и только вы... Никто другой этого не можетъ, никто... никто"...
Онъ сидѣлъ задумавшись надъ раскрытымъ письмомъ. Да, онъ былъ связанъ, какъ только могъ быть связанъ честный человѣкъ. Совѣсть, чувство, долгъ -- все обязывало его. Этой женщинѣ онъ отдалъ свое сердце четыре года тому назадъ, въ свѣтлое утро молодой жизни.... въ ту чудную пору, когда всѣ радости и надежды и мечты свѣжи и живы, и когда рѣзвыя ноги носятъ человѣка такъ, какъ еслибы онѣ были крылатыя, какъ у Меркурія! Что за счастливый годъ прожилъ онъ тогда! Какая это была ясная и веселая любовь! Хотя теперь, оглядываясь назадъ, онъ и считалъ свою любовь обыденной и условной, но онъ помнилъ, какъ свѣтелъ былъ тогда міръ, какъ беззаботно его сердце и какъ легко жилось на свѣтѣ, пока онъ не научился размышлять. Да! то были счастливые, безпечные дни, когда онъ жилъ настоящимъ. Надо и теперь попытаться такъ жить... безъ мысли, безъ заботы... какъ бабочка, не загадывая о будущемъ, не оглядываясь на прошлое.
Онъ не забылъ начальной главы "Шагреневой Кожи", лавку bric-à-brac столѣтняго торговца, человѣка съ лицомъ какъ адамова голова, скучнаго стоика, просуществовавшаго сто лѣтъ, но не жившаго. Передъ нимъ на столѣ лежало это сочиненіе, édition de luxe, богато иллюстрированное.
Исторія эта имѣла для него непостижимое обаяніе и онъ не могъ отдѣлаться отъ мысли, что чахоточный Валентинъ -- его прототипъ. Подъ вліяніемъ этой мрачной и неотвязной мысли онъ прибилъ большой листъ рисовальной бумаги къ стѣнѣ, напротивъ письменнаго стола. У него не было волшебной кожи, которая бы показывала сокращеніе его жизни; но онъ самъ придумалъ средство для испытанія своихъ жизненныхъ силъ и энергіи. На громадномъ листѣ бумаги онъ провелъ смѣлымъ и быстрымъ перомъ неправильныя очертанія воображаемой шагреневой кожи и отъ времени до времени проводилъ другія черты внутри, непремѣнно держась формы первоначальной линіи. Въ твердости и вѣрности руки онъ видѣлъ доказательство крѣпости нервовъ, силы мускуловъ и здоровья. Изъ пяти линій, проведенныхъ на бумагѣ, послѣдняя была слабѣе и неровнѣе остальныхъ, замѣчалось постепенное ослабленіе между первой и послѣдней чертой.
Сегодня вечеромъ, послѣ долгаго и грустнаго раздумья, онъ внезапно всталъ, опустилъ широкое перо въ обширную чернильницу и медленной, невѣрной рукой провелъ шестую линію... провелъ ее такою дрожащей рукой, что эта шестая линія значительно отличалась отъ пятой, гораздо значительнѣе, чѣмъ эта послѣдняя отъ первой.
И однако между первой и пятой линіей промежутокъ былъ слишкомъ шестимѣсячный, а между пятой и шестой протекло всего лишь три дня.
Но элементъ страсти, съ ея лихорадкой надежды и ожиданія, вступилъ въ его жизнь.