-- И этотъ смѣющійся дуракъ прочиталъ мое намѣреніе въ моемъ мозгу какъ въ раскрытой книгѣ!-- сердился Гиллерсдонъ.
Гнѣвъ его усилился, когда, провожая м-съ Чампіонъ въ карету, онъ увидѣлъ тонкую гибкую фигуру оракула позади себя; лицо оракула, напоминавшее гнома, улыбалось ему изъ-подъ высокой шляпы.
-- Мнѣ очень жаль, что вы такъ скоро покидаете Лондонъ,-- говорила Эдита Чампіонъ, въ то время, какъ онъ подсаживалъ ее въ карету.
Она подала ему руку и даже пожала ее съ большимъ чувствомъ, чѣмъ проявляла обычно.
-- Пошелъ, кучеръ!-- заревѣлъ коммиссіонеръ. Слѣдующая карета.
Здѣсь не мѣсто было для сантиментальныхъ проводовъ.
Гиллерсдонъ пошелъ изъ театра, собираясь нанять перваго извозчика, который попадется. Но онъ не прошелъ и трехъ шаговъ по Боу-Стритъ, какъ Джерминъ очутился около него.
-- Вы идете домой, м-ръ Гиллерсдонъ?-- спросилъ онъ дружескимъ тономъ.-- Какая очаровательная опера "Донъ-Жуанъ", не правда ли? Послѣ нея я больше всего люблю "Фауста", но даже и Гуно, по моему, не можетъ сравниться съ Моцартомъ.
-- Можетъ быть. До я не знатокъ. Покойной ночи, м-ръ Джерминъ. Я иду прямо домой.
-- Не ходите. Отъужинайте сперва со мной. Я не досказалъ вамъ вашу судьбу сегодня; вы были такъ адски нетерпѣливы. Мнѣ многое еще нужно сказать вамъ. Пойдемте ко мнѣ на квартиру и поужинаемъ.