-- Въ другой разъ, м-ръ Джерминъ. Сегодня я пойду прямо домой.
-- И вы думаете, что другихъ вечеровъ больше не будетъ въ вашей жизни?-- сказалъ Джерминъ тихимъ, сладкимъ голосомъ, отъ котораго Гиллерсдонъ пришелъ въ неистовство, такъ какъ для его разстроенныхъ нервовъ онъ показался болѣе досаднымъ, чѣмъ грубый тонъ.
-- Покойной ночи!-- коротко проговорилъ онъ и пошелъ прочь.
Но отъ Джермина не такъ легко было отстать.
-- Пойдемте ко мнѣ; я не отстану отъ васъ, пока у васъ на лбу не разгладится морщина, говорящая о самоубійствѣ. Пойдемте ко мнѣ ужинать, Гиллерсдонъ. У меня есть шампанское, которое разгладитъ эту гадкую морщину.
-- Я не знаю, гдѣ вы живете, и нисколько не интересуюсь вашимъ шампанскимъ. Я уѣзжаю завтра рано поутру изъ Лондона, и мнѣ нужно еще устроить разныя дѣла.
Джерминъ продѣлъ руку подъ локоть Гиллерсдону, перекинулъ его въ другую сторону и спокойно повелъ за собой
Таковъ былъ его отвѣтъ на запальчивую рѣчь Гиллерсдона, и молодой человѣкъ покорился, ощущая vis inertiæ, вялое равнодушіе, благодаря которому онъ готовъ былъ подчиниться чухой волѣ, потерявъ всякую власть надъ самимъ собой.
Онъ сердился на Джермина, еще сильнѣе сердился на самого себя, и въ этомъ раздраженномъ состояніи даже не замѣчалъ дороги, по которой они шли. Припомнилъ только впослѣдствіи, что они проходили по Линкольнъ-Иннъ-Фильдсу и Тернстейлю. Онъ помнилъ также, что они переходили черезъ Гольборнъ, но не могъ узнать впослѣдствіи, выходилъ ли жалкій, съ виду похожій за лачужку, домъ, въ мрачныя ворота котораго провелъ его Джерминъ, на большую улицу.
Онъ помнилъ только очень противную кучу высокихъ дрянныхъ зданій, образовавшихъ квадратъ, посреди котораго находился полуобвалившійся водоемъ, который могъ быть когда-то фонтаномъ. Лѣтняя луна высоко стояла среди облаковъ, разорванныхъ вѣтромъ, и обливала яркимъ свѣтомъ каменный дворъ. Но ни въ одномъ окнѣ не было видно свѣта, который бы показывалъ, что такъ живутъ и занимаются люди.