-- Неужели же вы живете въ одной изъ этихъ трущобъ?-- воскликнулъ Гиллерсдонъ, впервые раскрывая ротъ, послѣ того какъ они своротили съ Боу-Стритъ:-- тутъ прилично жить только привидѣніямъ.
-- Большинство этихъ домовъ пустуютъ, и я полагаю, что тѣни покойныхъ ростовщиковъ, безчестныхъ подьячихъ и загубленныхъ ими кліентовъ могутъ безпрепятственно разгуливать по комнатамъ,-- отвѣчалъ Джерминъ съ неудержимымъ смѣхомъ: -- но я никого не видѣлъ, кромѣ крысъ, мышей и другой подобной мелкой дичи, какъ выражается Бэконъ. Конечно, онъ былъ Бэконъ. Этого никто вѣдь не оспариваетъ {Тутъ непереводимая игра словъ, такъ какъ слово Бэконъ (bacon) значитъ -- свиное сало.}.
Гиллерсдонъ пропустилъ мимо ушей это дурачество и молча стоялъ, пока Джерминъ вкладывалъ ключъ въ замокъ и, отперевъ дверь, провелъ его въ корридоръ, гдѣ было темно -- хоть глазъ выколи. Не очень пріятное положеніе очутиться въ темномъ коррідорѣ въ полночь, въ необитаемомъ мѣстѣ, въ компаніи человѣка съ репутаціей мага и волшебника.
Джерминъ зажегъ спичку и засвѣтилъ небольшой карманный фонарь и это улучшило немного дѣло.
-- Моя берлога во второмъ этажѣ,-- сказалъ онъ,-- и я довольно комфортабельно устроилъ ее, хотя здѣсь снаружи и не очень красиво.
Онъ повелъ гостя по старинной дубовой лѣстницѣ, узкой, запущенной, но съ дубовыми панелями, а потому драгоцѣнной для тѣхъ, кто поклоняется старинѣ.
Маленькій фонарь давалъ свѣта ровно столько, чтобы мракъ лѣстницы выступалъ еще сильнѣе, пока они не дошли до площадки, гдѣ луна глядѣла сквозь грязныя стекла высокаго окна; затѣмъ на второй площадкѣ показалась яркая полоса свѣта изъ-подъ двери, и это было первымъ признакомъ жилья.
Джерминъ растворилъ дверь, и его гость остановился, ослѣпленный яркимъ свѣтомъ и не мало удивленный элегантной роскошью двухъ покоевъ, соединенныхъ между собой аркой, которые м-ръ Джерминъ обозвалъ своей "берлогой".
Гиллерсдонъ видѣлъ много холостыхъ квартиръ въ районѣ Альбани-Пиккадилли, Сенъ-Джемса и Майферъ, но ничего-еще не видѣлъ такого изысканно роскошнаго, какъ берлога оракула. Тяжелые бархатные занавѣсы темно-зеленаго цвѣта драпировали окна съ опущенными ставнями. Отдѣлка стѣнъ отличалась вкусомъ и артистичностью; мебель была самая рѣдкая и неподдѣльная изъ эпохи Чипенделя. Коверъ представлялъ чудо восточнаго искусства и восточной роскоши красокъ. Немногія вазы, оживлявшія общій темный фонъ убранства, были отборнѣйшими образцами остъ-индской и итальянской работы. Картинъ было немного. Одна -- "Іуда Искаріотъ", Тиціана; другая -- нагая и не стыдящаяся своей наготы нимфа на фонѣ темныхъ листьевъ -- кисти Гвидо, и три курьезныхъ картинки первобытной нѣмецкой школы -- вотъ и все, за исключеніемъ еще бюста самого оракула изъ чернаго мрамора, удивительнаго сходства, и въ которомъ особенно рельефно выдѣлялись и даже слегка преувеличивались характеръ фавна, его головы и демоническая улыбка. Бюстъ стоялъ на пьедесталѣ изъ темно-краснаго порфира и какъ будто господствовалъ надъ всѣмъ окружающимъ.
Другая комната была отдѣлана какъ библіотека. Тамъ лампы были подъ абажурами и свѣтъ мягкій. Здѣсь, подъ центральной лампой, спускавшейся съ потолка надъ небольшимъ круглымъ столомъ, сервированъ былъ изысканный ужинъ. Два закрытыхъ блюда съ горячимъ кушаньемъ, холодный цыпленокъ, начиненный трюфлями, миніатюрный іоркскій окорокъ, салатъ изъ омара; земляника, персики, шампанское въ серебряной вазѣ со льдомъ, съ выпуклыми фигурами вакханокъ en repoussé.